Through deep waters

— Встречайте, — Доу подтолкнул Персиваля в спину, закивал, мол, поспешайте, пока кто-то не успел раньше. Грэйвс помрачнел. Увидел. Обритый наголо, худой, бледнее мела — Криденс. Свежий влажный шов, штопанный грубой чёрной ниткой, будто терновый венец опоясывал его голову. Подручные Гриндевальда могли бы убрать эту жуткую рану, но не сделали этого, чтобы Доу, Грэйвс и все прочие в той иной жизни за забором увидели всё своими глазами. Конвоиры — оба — целились обскуру палочками между лопаток. У ворот Нурменгарда они застыли, не опуская рук. Освобождённый узник двинулся дальше, как сноходец. На нём — о, Мерлин всемогущий! — та же идеально подогнанная портным одежда, что и в роковой августовский вечер, висела мешком, сбивалась под мышками косыми складками. В пяти шагах от Доу и Грэйвса молодой мужчина остановился. Руки по швам, носки чьих-то чужих ботинок сведены по правилам общего построения. На его впалых щеках и больше подходящей манекену шее здесь и там алели царапины. Надсмотрщики заставили его побриться, чтобы выйти к гостям при параде. У него тряслись руки. Это их не волновало. Персиваль хотел пойти навстречу, но не сумел себя заставить. Наброшенное на плечи пальто придавило бетонной плитой. Его мальчик, его воспитанник, его любовник обратился изломленной тенью, издёвкой боггарта, неузнаваемым подобием себя прежнего. Сжавшийся, как перед ударом, тянущий кисти в свободные манжеты, с этим расфокусированным диковатым взглядом, Криденс походил на умалишённого, который обнёс сынка богатеев и нарядился в его дорогой костюм. Это был не шаг назад, не сотня шагов, не возвращение к дверям приюта Мэри Лу Бэрбоун, а бесповоротный крах. Всё, ради чего так старался Грэйвс, было уничтожено. Только и можно успеть не дать появиться новому шраму. Пара капель заживляющей настойки — и рубец затянется без следа. Если бы только магия работала так же с любым случаем в жизни… Сделалось гадко за себя и свои мысли, особенно после того как волшебник проследил за взглядом Бэрбоуна, прикованным к завязанному простым узлом пустому рукаву его пиджака. В этом взгляде — все месяцы расставания заодно с признанием ничтожными пережитых ужасов Нурменгарда в сравнении с только что увиденным. Криденс уронил лицо в ладони, шатнулся из стороны в сторону. Его челюсть мелко затряслась, но он не издал ни единого звука. Позади него, размывая контуры силуэта, высилась башня четырёхугольного сечения, рассекала надвое зазубренные горы и затянутое тучами небо, грязной ватой нависающее над склонами. Первым из оцепенения вышел Октавиан Доу. Поднял над собой магический зонт по пути к Криденсу, уцепил того за локоть, потащил прочь, оставляя Персиваля стоять, смотреть и мокнуть. — Домой, Мерлина ради! Дождь! Молодой человек — со мной. Грэйвс — доберётесь сами, дорогу знаете, — распорядился колдомедик, пользуясь тем, что его спутник в настоящий момент так же был расположен к возражениям, как заборный столб. Секундой позже Доу аппарировал вместе с Криденсом. Пространство схлопнулось за ними, и конвоиры, смахивая с плеч мелкую изморось, поспешили убраться в башню, прежде чем температура упадёт сильнее и начнётся снегопад. Персиваль всё стоял перед затворившимися воротами. «Für das Größere Wohl», — гласила надпись над коваными створками.

***

— Мистер Грэйвс, — Криденс поднял измученный взгляд. Доу позаботился о нём. Выдал относительно свежую пижаму, уложил в постель и перевязал голову. В своей обычной манере Бэрбоун отказался сводить шрам. Спрятанный под слоями чистых бинтов, шов не перестал беспокоить Персиваля. Он видел рану не обычным, а мысленным взором, который продолжал следы разрезов глубже, сквозь мягкие ткани к белой кости, под неё, в студенистое мозговое вещество. Травма была закрыта марлей, но подобные повреждения не так легко спрятать. Домашний пейзаж смазал жуткую бледность, сгладил заострившиеся черты лица. Мягкая фланелевая ткань пижамы не давала увидеть выпирающие кости и иссиня-чёрное месиво у разбитых вен. Зябнущие пальцы с сиреневыми ногтями обскур прятал под одеялом, сгорбившись, как чахоточный после затяжного приступа кашля. Проведя десяток часов в безопасности, он моргал, говорил, слышал, но на него всё ещё было физически больно смотреть. — Что они с тобой сделали? — сухо поинтересовался Персиваль, присаживаясь на стул у кровати. Он не хотел приходить. Знал, что не в состоянии дать Криденсу то, в чём тот нуждается, что клокочущая безнадёжная злость сожжёт все слова ещё до того, как они встанут поперёк глотки. Будучи умелым колдуном и эффективным руководителем, на котором несколько лет держалась безопасность магической Америки, Грэйвс не был обязан быть ни деликатным, ни эмпатичным. Схема не давала сбоев годами, но настало и её время. Доу выдернул Персиваля из привычной обстановки, не позволив сообразить, что в действительности происходит. Перед Нурменгардом маг пребывал в подобии контузии, огорошенный до лёгкого шока. В том же состоянии одержимого единственной целью голема он добирался до дома колдомедика. Знал, куда нужно идти, но заплутал и много часов бродил по окрестностям лондонского магического квартала, не разбирая дороги, не отличая один коттедж от другого. Полноценное осознание догнало его на пороге комнаты, в которой разместили Бэрбоуна. Время было то ли потрачено, то ли упущено. Не нашлось ещё, чтобы заготовить речь и облачиться в бюрократическую броню. Не было и надежд на импровизацию, не перед этим зрителем. Это не могло хорошо закончиться. Он не хотел приходить, да выбора не было. — Люди… те… не-маги. Они положили меня в какую-то машину, — плечи Криденса вздрогнули и опустились, — там было невозможно дышать, что-то скрежетало и гремело, а верх путался с низом. Мне что-то вкололи… разрезали голову и… поставили спицы, кажется, спицы, а потом… я мало что помню, сэр. Меня редко будили. Описание было скудным, но сознание дорисовало картину во всех неприглядных деталях. Персиваль не был уверен в том, что хотел бы всё это выслушать. Не на трезвую голову. Должно быть, у Грэйвса всё было на лбу написано. Как в первые недели, затихший Бэрбоун поглядывал на мужчину искоса, словно проверяя, можно ли вообще смотреть. Раз, другой, третий. И последний, более долгий взгляд, мокрый, теряющий фокус, тёмно переливающийся под полусомкнутыми веками. «Уйдите, — прочитал Персиваль в отступающих слезах, — уйдите, не смотрите на меня так, не смотрите на меня, если я Вам теперь противен, это невыносимо». Сказать на это было нечего. Всем людям свойственно чураться увечий и огорчаться, когда почти завершённая скульптура, результат долгих трудов, раскалывается, брошенная о земь чужими руками. Грэйвс не был особенно брезглив и повидал всякое, но вид Бэрбоуна вызывал опасения даже у него. Будь этот парень аврором, его следовало уволить со службы с назначением довольствия. Посодействовать в предоставлении комнаты в одном из казённых домов, наказать референту, чтобы отправлял по праздникам открытку, как всем ветеранам. Но Криденс был обскуром. Тихая пенсия наедине с бутылкой и последствиями ранений ему не грозила. Персиваль не мог просто списать его, как отработанный материал, и заменить кем-то покрепче, кто ещё послужит. Таких попросту нет. Мужчина понимал, что ему придётся использовать сидящего перед ним молодого человека. Ещё не раз. Быть может, очень скоро. Возможно, фатально. И тот не станет противиться. Утвердившись в неутешительных выводах, обскур скользнул взглядом по пустому рукаву рубашки собеседника, прикусил нижнюю губу и уставился на одеяло, время от времени слизывая проступающую россыпью бисера кровь. Грэйвс не шелохнулся. Сделал глубокий вдох, скрипнул зубами. Ему представился Геллерт Гриндевальд, взирающий на испытуемого в огромной машине с любопытством школяра, которому на уроке впервые продемонстрировали вскрытую лягушку. Всё, чего хотелось бывшему аврору — оказаться в тот момент рядом, чтобы превратить лицо ублюдка в кровавое месиво, навсегда стерев это выражение. — Они отпустили меня, потому что уверены, что у них всё получилось, — пробормотал Криденс стене, — думают, что обскури для них не опасно, что они выжали из него всё до последней капли. — А что думаешь ты? Словно очнувшись на секунду от морока, Бэрбоун посмотрел Грэйвсу в глаза с абсолютной, непоколебимой, страшной уверенностью, которая затмила и боль, и усталость, и обречённость. — Я хочу убить их. Вот, что стало с его мальчиком. Вот, что они с ним сделали. — Для начала тебе бы прийти в себя, герой, — не оставляя себе шанса на иное, мгновенно отчеканил волшебник так, как обычно сбивал спесь с чудом спасшихся от гибели подчинённых. Эй, не горячись, подумай ещё разок, приятель. Не о себе, так о своей невесте, о матери, сёстрах — подумай. Погибнуть смертью храбрых всегда успеешь. Проходил месяц-другой, и время наступало. Те, кто покрепче, брались за ум и уходили со службы. Тех, кому повезло меньше, уволакивала под руки причитающая родня. Дураки продолжали твердить о том, что обязаны отстоять справедливость и покарать негодяев. Возвращались редко. То же ждёт и этого новоявленного мстителя. Виновные известны, нет нужды ни в расследовании, ни в судебном процессе, можно не звать присяжных и не марать бумагу, сразу казнить и не ошибиться, но это аукнется. Если, конечно, у Бэрбоуна вообще поднимется рука. Эта вот тощая рука с синеватыми ногтями, спрятанная под манжетой. Обскур и сам в себе сомневался. Не стал шуметь и спорить, потупился, прикрыл глаза, и Персиваль решил, что разговор утомил носителя обскури. Ещё вчера он, должно быть, находился в душной громыхающей машине, болтался на волоске между тем и этим светом. Ему нужно отдохнуть. Побыть в тишине. Поспать. Сейчас-то отпущенный на волю узник храбрится, но что будет дальше, когда иссякнет адреналин? Скорее всего, Бэрбоун не сможет оправиться. Будет ли ходить? Сохранит ли разум? Как отразилось на обскури то, что он пережил? Да и пережил ли? Обскуры не живут долго, как установила магическая наука. Сколько лет у Криденса украли за этот год? Насколько приблизилась черта? Мысли бились в висках вместе с заторможенным глухим сердцебиением, пока Персиваль отступал к двери. Это ведь был идеальный повод улизнуть. Грешно было бы его проигнорировать. — Они держат там детей, мистер Грэйвс, — ощутив нездоровый озноб, мужчина встал в дверном проёме, усилием воли заставив себя не оборачиваться. Он не хотел видеть лицо Криденса в этот момент. Знал, что обскур тоже не хочет, чтобы на него смотрели. — В Нурменгард свозят сирот. Я узнал Василя Божинова, и он не один. Эти люди что-то делают с детьми. У них не одна машина, много спиц, много рук. Я… видит Бог, я не хочу превращаться в чудовище. Это чувство… это желание просто взять и прикончить тех, кто в этом виноват… свернуть им шеи, переломить пополам спины, швырнуть об пол, чтобы лопнула голова, чтобы их больше не было… оно хищное, злое, оно… как раньше… больше, чем раньше. Это нельзя выпускать. Но… ведь больше никак не заставить их прекратить. Молча захлопнув за собой дверь комнаты, Персиваль вернулся в свою гостевую спальню. Клял себя то за поспешность, то за промедление, за то что не уехал ещё в прошлом году, что не дождался утра, что не послал Доу к дьяволу, никак не мог утихомириться. Бродил из стороны в сторону, останавливался у стола, чтобы занести над ним кулак и разжать пальцы, осознавая бессмысленность происходящего. К счастью, в серванте среди флаконов с зельями обнаружилась полупустая бутылка можжевеловой водки. Алкоголь обжег пищевод и ухнул в пустой желудок, расплылся тёпло-кислой лужей где-то под диафрагмой. Слишком мало, чтобы превратить неприятные мысли в бессвязную кашу, но лучше, чем ничего. По уму, следовало принять ванну и лечь спать, ещё лучше — перестать злоупотреблять гостеприимством колдомедика, отправиться в Софию, вздремнуть, а уже днем с прояснившимся разумом и чемоданом Криденса прийти с визитом. Яблок принести или ещё каких ромашек, если больничная мода за последние пару лет не сменилась — было бы в самый раз. Но вместо этого Грэйвс дурак дураком битый час сидел на кровати, подперев налитый свинцом лоб единственной рукой. Силился и не мог вспомнить, кто, мать его, такой этот Василь Божинов, откуда всплыло это имя и почему имеет значение для Бэрбоуна, но не имеет для него самого. Доу отбыл на ночное дежурство, перед уходом навестив пациента. Скрип двери царапнул по нервам. Обскур был в нескольких комнатах, подле пустой хозяйской спальни, лежал себе смирно в постели, не маячил перед глазами, опять и опять напоминая о произошедшем, не сыпал новыми ужасающими откровениями, но от него было некуда деться. А раз так… — К чёрту.

***

Путь по малознакомому коридору Персиваль прошёл во мраке наугад. Ни на что не напоролся — ничего там и не было. У дверного косяка плечом задел картину, которой там не помнил, дёрнулся поправить, но культя лишь приподнялась без какой-либо пользы. Персиваль поморщился. Всего пара шагов. На этот раз он не остановился. — Иди ко мне, — полушёпотом позвал Грэйвс, протянув руку в темноту. Запоздало заметил, что уже делал так же в подвале особняка Кёрн и заплатил за то дорогую цену. Не отстранился. Криденс сам подвернулся шеей под ладонь, как делают бессознательно ищущие ласки питомцы. Персиваль почувствовал под пальцами выступающие подвижные позвонки, похожие на клавиши музыкального инструмента из страшной сказки. Бесцеремонно разбуженный не ото сна, но от беспокойной дремоты, Бэрбоун точно не понимал, что происходит. Он не ответил на первый поцелуй, под второй подставился скулой, к третьему наконец сообразил разомкнуть заветренные губы. Нижняя снова лопнула. Кровь смешалась со слюной, попала на язык привкусом металла, напомнила о том, что происходящее — реальность, а не очередной кошмар, который вот-вот выплюнет обратно в пустую постель в квартирке в Софии. Темнота была обоим на руку. Издали походящий на ходячего мертвеца Криденс оказался таким же тёплым, как раньше. Это вселяло глупую до наивности надежду на то, что он в порядке, только и нужно обеспечить правильным питанием, прогулками и регулярным сном. Пара месяцев — и из этой теплоты под настойчивыми прикосновениями снова будет распаляться жар. Полгода — и он опять приосанится, красуясь перед зеркалом в костюме из модного ателье. Год — и не отличишь его образ от холёного двойника из снов. Запустив руку под пижамную куртку, Персиваль огладил бок, задержавшись на каждом ребре. Тело обскура, прежде излишне чувствительное, реагировало с запозданием, будто нервные импульсы теперь проходили намного более долгий путь к мозгу. «Это из-за оголодавшего паразита», — последнее заключение затуманенного разума едва не вернуло Грэйвса обратно к разрушительным мыслям о том, насколько его любовник повреждён и обезображен, но Криденс наконец тихонько хохотнул куда-то ему в ключицу. — Щекотно, — так до невозможности буднично пожаловался он, и прильнул ближе. Правая рука Бэрбоуна взялась за пуговицы, хаотично перескакивая со своих на чужие, справляясь с одними за секунду, дёргая другие до треска ткани. Левая легла на тыльную сторону ладони Персиваля, потянула ту к сердцу, затем — к спине, вдавила до того сильно, что в местах, где пальцы впечатались в кожу, утром могли бы зацвести синяки. Одеяло сползло на пол, и, запутавшись в нём, Грэйвс завалился на кровать. Приподняться на одной руке оказалось сложнее, чем думалось — матрац и пружины под ним не давали опоры, зыбкой трясиной увлекали вниз. Криденс не помогал: удерживал за полу рубашки и тянул к себе. Со стороны они, наверное, были похожи на двух пьяниц, сцепившихся за медяк в луже перед пивнушкой, но сообщница-темнота позволяла об этом не переживать. Куда важнее было не добавить Бэрбоуну новых травм. Но тот по обыкновению игнорировал риски. Чертыхнувшись, Персиваль сдался. Как слепые после разлуки, они вспоминали друг друга ощупью. Касания Грэйвса были порывистыми, поспешными, жадными. Касания Бэрбоуна — долгими, цепкими, удивительно сильными для человека в его состоянии. Посреди полухмельной мысленной чехарды промелькнуло озарение: он думает, что это сон, а скоро придётся просыпаться в камере железной машины, он думает, что умер, и дьяволы искушают его, он думает, что первые лучи солнца спугнут наваждение, и волшебник, удовлетворив потребности, снова посмотрит на него до муки холодно, как чванливый господин на переломанного копытом тягловой лошади мальчонку-бродяжку, он думает, что прошедший год разрушил всё до основания, он почти прав, и… — Эй, — Персиваль взял парня за плечи и буквально оторвал от себя, тот протестующе забормотал и дёрнулся вперёд, но мужчина удержал его, надавив ладонью на грудь, где гулко билось живое. Он выждал с минуту, смотря в черноту и, если повезёт, в глаза. Произнёс весомым тоном: — Погоди. Послушай. Криденс. Я никуда не денусь. Обещание, помнишь? Как вторая присяга. Едва ли парень поверил, точно не считал разницу между высоким долгом и низким чувством, скорее всего даже не понял сути сказанного, но закивал, зашептал «да, да, да», накрыл губами губы, выдавая этим простую мысль: «Даже если через минуту всё закончится, если Вы уйдёте навсегда, небеса падут на землю, а я вернусь в механический Ад — у меня останется хотя бы это, у меня никто не отберёт хотя бы это, так давайте трахаться, а трепаться будем потом». Обскур сам стянул с себя раскрытую пижамную куртку, следом проделав то же самое с рубашкой мага. Поддавшись глупому порыву, он наскоро сложил вещи в стопку и, должно быть, устроил их на тумбочке. Персиваль едва справился с едким желанием скинуть ненужные элементы одежды на пол, уничтожив неуместный порядок. Криденс не дал ему, потянув из шлевок ремень, расстегнув ширинку и запустив туда руку. Одного касания хватило, чтобы понять — дополнительная стимуляция не требуется, одиночество длилось слишком долго, но парень потянул вниз брюки с бельём. Было неприятно признавать, но Грэйвс не смог бы самостоятельно раздеться в текущей позе, не затратив на то половину ночи. Ему пришлось подняться с постели, снова чуть не попавшись в ловушку одеяла. То ли за время заключения обскур научился видеть в кромешной темноте, то ли сработали рефлексы, но Криденс успел поддержать его. Короткие ногти впились в бёдра, и Бэрбоун не ослабил хватку, пока Грэйвс несколько неуклюже избавлялся от остатков одежды. Затем правая рука Криденса скользнула к паху, не разрывая контакт. Персиваль не видел, но ощущал, как по члену от основания к головке скользнул влажный шершавый язык, как парень начал помогать себе кистью, совершая то заторможенные, то резкие движения, как если бы запястье у него полностью занемело. Жар разлился по телу, словно в животе опрокинули кипящий котёл. Возможности наблюдать реакцию не было, и Криденс полагался на ощущения. Движения были изучающими, мучительно нестройными, и маг стал нетерпеливо покачиваться навстречу, борясь с порывом положить ладонь на бритый затылок и заставить принять член в горячий рот как требовали инстинкты, толкнуться в глотку, завершить всё быстро. «Нет, — сказал он себе, взывая к остаткам выдержки, — не сегодня». Прежде благоволящая темнота украла вид, который хотелось бы запомнить, но позволила поработать воображению. Грэйвс знал, что потерянное выражение на лице любовника сменилось сосредоточенностью, глаза прикрыты, на шее блестят крошечные капельки пота, холодного, как роса. Криденс явно учился на практике, и схватывал на лету. Его неловкие движения с лихвой компенсировались искренним желанием. О себе он вовсе позабыл, даря все касания другому. Рвение, достойное поощрения. — Достаточно, — хрипло остановил любовника Грэйвс. — Сядь на край кровати. Парень повиновался. Персиваль слез с постели, подцепил указательным пальцем поясную обтачку штанов, побуждая окончательно раздеться, и Бэрбоун безропотно расстался со второй половиной пижамы. Тогда маг легонько похлопал его по внутренней поверхности бедра, предлагая пошире раздвинуть ноги, и опустился перед ним на колени. Зачем-то Криденс сказал: — Не нужно, я не… — и смолк, ощутив, как чужое тело стало ближе, дыхание скользнуло вниз от пупка, и член обхватили губы. Безумие. Любой, кто предположил бы пару лет назад, что директор Департамента магической безопасности пожелает ублажить мужчину ртом, лишился бы жизни. Лишился бы даже в тот самый миг, нет, чуть позже, потому что оторваться не было сил. До этого Бэрбоун практически никогда не позволял трогать свой член. Когда совсем забывался, допускал, чтобы любовник положил руку поверх собственной кисти, провоцируя редкие, будто случайные прикосновения к горячей возбуждённой плоти, кончая от нескольких направленных уверенных движений. Не зная, что ему вообще может понравиться, мужчина делал так, как хотелось бы самому: сильнее и настойчивее, чем обязывали обстоятельства. Не брал глубоко, опасаясь спровоцировать спазм, задерживался на тех местах, касание к которым отзывалось в теле парня судорожным содроганием. Чувствовал, как пальцы Криденса прочесали его волосы, сползли на затылок, мягко поглаживая без намёка на давление, снова зарылись в тёмные пряди, прошлись по седине на висках. Несмотря на разницу в возрасте, опыта у Персиваля было не больше, чем у того, кто годился ему в сыновья и рос в религиозной общине. Но почему-то он не испытывал ни стыда, ни брезгливости. Криденс не был способен осудить или высмеять. Не потому, что не был искушён в вопросах плотской близости — да и в каких-либо иных. Просто с непривычки он принимал без разбору любую малейшую ласку. Даже неумелую, даже бестолковую. Язык саднил от усердия, во рту было горьковато и солёно. Несмотря на все старания, член оставался вялым. — Оставьте, — Бэрбоун потормошил мага за плечо, — это ничего. Просто я… после всего я… не могу. Грэйвс выпустил член изо рта, но ещё с минуту стоял на коленях, приникнув к бедру Бэрбоуна. Тот не ляпнул какую-нибудь чушь, вроде извечного «простите, сэр». Это годилось за доказательство сохранности рассудка. Вот только совесть вместо него иглой кольнула за то, что Персиваль предпочёл похоть кроткой заботе и бережному милосердию. Носитель обскури умел имитировать нормальное самочувствие, не стоило вестись, бросаясь голодной дворнягой на иллюзорные очертания котлеты. Вчерашний узник Нурменгарда, недавний подопытный и потенциальный покойник — он действительно был плох. Нездоров, худ, бледен. Ему надо бы в руки всучить плошку с бульоном, взбить подушку и укрыть потеплее, принести книжку с драконами и почитать вслух с выражением, а не лезть в штаны. Но мужчина бы не остановился, даже если бы парень захныкал и погнал прочь. То ли за минувший год Грэйвс совсем отвык иметь дело с чужими чувствами, то ли, сам того не осознавая, истосковался до порога сумасшествия. -…но я хочу Вас. И не он один. — Внутри. Не хрип, не стон, не мольба. Лёгкие, простые слова, неожиданно бесстыдные, странно естественные. Собственное возбуждение сделалось почти болезненным. Шнур раскалённого металла протянулся между ними, обвил горло невидимым поводком, потянул подняться навстречу. Ошалелое восприятие выхватило сорвавшийся с губ Криденса звук, первую букву какого-то слова, которое Персиваль не успел распознать, потому что протолкнулся языком в приоткрывшийся рот. В попытке удержать равновесие маг ухватился за металлическое изголовье кровати, шатнулся вперёд, вынудив Бэрбоуна прижаться лопатками к стене. Койка качнулась и ударилась о перегородку, разделяющую гостевую и хозяйскую спальню. В доме больше никого не было, но оба замерли нос к носу, точно подростки, пойманные на грехе. Так близко, что Грэйвс ощутил улыбку, тронувшую губы обскура. Отойдя от короткого ошеломления, мужчина выругался, когда осознал, что ему не удастся просто схватить Криденса за бока и рывком перевернуть на живот. Он дёрнул парня на себя сильнее, чем следовало бы, будто что-то злое, имеющее к нему свои счёты, прорвалось изнутри. Бэрбоун охнул, глубоко вздохнул и отбил руку, потянувшуюся чтобы приласкать его в знак извинения. Не настаивая, Грэйвс сунул парню под живот кстати вспомнившуюся подушку. Развёл ягодицы, устроился между вытянутых ног, коснулся кольца мышц смоченным слюной пальцем, помассировал. Тело под Персивалем было твёрдым, как каменная статуя, словно Криденс перестал понимать, будет ему в следующий момент жизни больно или хорошо, готовился сразу к двум исходам и не понимал, какого ужасаться больше. Маг хотел бы отвлечь его, помочь расслабиться и разжаться, но у него не было второй ладони, чтобы погладить впалую грудь и покрытый жесткими волосками низ живота, проследовать пятернёй от поясницы к бритому затылку, задержать большой палец на бьющейся жилке за ухом. Он мог бы коснуться губами шеи, но побоялся просто упасть, утратив центр тяжести. Носитель обскури нетерпеливо заёрзал: — Хватит… прекратите… возиться со мной, как с умирающим. Всегда кажущийся хрупким и надломленным, Криденс всякий раз оказывался крепче, чем на первый взгляд. В его способности выдержать проникновение практически на сухую Персиваль не сомневался. Зато сомневался в том, что ему нужен сомнительного качества половой акт и новый пуд игл в совести. Вместо того, чтобы пойти на поводу у вожделеющего, мужчина продолжил готовить его сначала одним, затем двумя пальцами. Пульсирующая плоть сдавалась нехотя, приходилось потрудиться над каждым дюймом, каждой следующей фалангой. Даже после этого войти оказалось непросто — член выскользнул дважды, и Грэйвсу пришлось немного изменить позу партнёра и двигаться куда медленнее, чтобы позволить сызнова к себе привыкнуть. Тяжело шумно дыша сквозь сомкнутые зубы, мужчина глядел в темноту и выжидал, пока не ощутил, как ему робко подаются навстречу. Бэрбоун не стонал, даже не дышал чаще. Иногда казалось, что он просто отключился, и Персиваль негромко звал его по имени, чтобы убедиться в обратном по тому, как сократившиеся мышцы сильнее стискивали член. Парень не пытался поймать ритм, обмякнув и полностью отдавшись чужому контролю — ритма и не было. Хвалёной выдержки хватило ненадолго, толчки сделались размашистыми и интенсивными, Криденс — тесный, горячий, будоражаще покорный — наконец замычал что-то в сгиб локтя, не разобрать — просьбу умерить пыл или ускориться, а может и то и другое сразу. Подхватив партнёра под живот, Грэйвс вынудил его подняться и прижаться к себе влажной спиной. Член вошёл глубже, вошёл по самые яйца, и Криденс негромко ахнул, схватив больше воздуха. Он быстро смекнул, что теперь и у него есть право на инициативу. Право, которым сирота из Второго Салема не знал как воспользоваться. Маг направлял парня рукой, чтобы тот двигался навстречу, сбивчиво выдыхая стоны. Им не приходилось прилагать много усилий, половину дела брала на себя гравитация, и скоро стало действительно хорошо. Момент разрядки наступил по-юношески быстро. Они лишь только приладились друг к другу, повыбрасывав из голов мысли и отдавшись ощущениям, когда короткая вспышка оргазма породила колкую волну, прокатившуюся жаром от паха по телу и погасившую очаги накопившегося напряжения одновременно с тем, как изливалось семя. Прутья койки ударились об стену в последний раз, пружины скрипнули и стихли. Ошейник из обжигающего железа наконец отпустил. Любовники улеглись на бок в оглушающей тишине, и Бэрбоун позволил оставаться внутри, пока Грэйвс восстанавливал дыхание, по-прежнему крепко держа его за талию. Затем колдун наконец зажёг Люмос, совсем слабый огонёк, но достаточный, чтобы убедиться в том, что вместе со спермой из ануса не сочится кровь. Свет скользнул выше по практически белой коже, подчеркнул линии поднимающихся до самых лопаток старых шрамов. Мерлин и Моргана, всегда ли их было так много? — Я в норме, — Криденс опять уловил ход мыслей мага. Судя по тому, с каким усилием он переворачивался на спину, это было не совсем так, но Персиваль просто зашептал заклинания, чтобы убрать бардак. Было бы, конечно, потешно увидеть, как перекосится обычно безэмоциональное долговязое лицо старого колдомедика Доу, когда тот после ночной смены явится проведать пациента и обнаружит, чем тот был занят вместо сна, но вряд ли Бэрбоуну нужны были его многозначительные взгляды и чопорные покашливания с утра пораньше. Когда дело было сделано, волшебник открыл форточку, впустив в комнату прохладный воздух. До зимы оставалась пара дней, но лондонская слякоть продолжала царствовать безраздельно, небрежно бросая морось в оконные стёкла, пробираясь зябкими сквозняками в щели, выстужая подвалы и чердаки. В Софии же уже выпал снег. Персиваль посмотрел в желтоватый потолок и вздохнул: почему-то он подумал не о Нью-Йорке.

***

Грэйвс закурил. Криденс лежал на спине, положив голову ему на живот, а ступни — на стул у кровати. Под его затылком было влажно. Виной тому пьяная голова или полтора года разлуки, но думалось, что они так и присохнут друг к другу намертво. Станут единой плотью и кровью, образовав гротескную химеру, воплощающую в целом то, чего недоставало частностям. Маг открыл было рот, чтобы поинтересоваться, не требуется ли вмешательство, но его опередили. — Это рана, — бесстрастно констатировал очевидное обскур, — думаю, шов открылся. Не хочу лезть туда руками и проверять. Мистер Доу посмотрит и что-нибудь с этим сделает. Или оно просто само заживёт. Всегда заживает. Протест утонул в терпком табачном дыму на выдохе. Кто теперь такой Персиваль Грэйвс, чтобы указывать этому молодому мужчине? Ведь для него кошмарная рана — действительно пустяк. Вместо нотаций, волшебник заклинанием приманил с пола одеяло и набросил на Криденса. А ведь раньше они не раздевались. В моменты близости Грэйвс осознавал, что уверенности в подопечном хватит ненадолго, что он вот-вот ретируется в дальний уголок изводить себя пуританским самобичеванием, и нужно потратить каждую минуту продуктивно, а не возясь с застежками и пряжками. Криденс не то чтобы стеснялся наготы, скорее просто не хотел кому-то — даже себе — показывать своё тело. Можно было разве что успеть тронуть губами участок кожи под воротом рубашки, когда та задиралась окончательно перед самой разрядкой. Всё это казалось таким далёким. Теперь же, осознав, что поздно прятать наготу, Бэрбоун поленился одеваться, а в комнате сделалось сперва свежо, затем и холодновато. Не хватало обоим слечь с простудой. В знак согласия парень расправил шерстяное колючее полотно, чтобы хватило на двоих. Он задумчиво проговорил: — Я боялся, что больше Вас не увижу. Что выйду оттуда и окажусь один. Но Вы были там. И… Почему? Почему Вы не уехали? Без легилименции не определить, то ли это было сожаление, то ли торжество, то ли упрёк. Показалось даже, что скорее третье. — Да как-то закрутился, — не покривил душой Грэйвс. Не стал добавлять, что отложил деньги на билет до Нью-Йорка, и, если бы ситуация не разрешилась до весны, освобожденного пленника действительно встречал бы один колдомедик. Если к тому времени до «доброжелателей» не добралась бы гриндевальдова братия. — Хорошо, что Вы туда не сунулись. Они бы убили Вас. А может и нет. По крайней мере, не было достаточной уверенности, чтобы не допускать обратного исхода. Был шанс вызволить Бэрбоуна раньше. Не сразу, так хотя бы через полгода. Это не спасло бы его от всех чудовищных опытов, но, возможно, сохранило бы жизнь паре десятков зевак и одной девочке. Точно. Девочка. Маленькая, заплаканная, мёртвая. Знал ли Криденс о судьбе этого ребёнка с ярмарочного развала у Добреня? Так и не удалось выяснить, кем был сопровождающий живой бомбы. Свидетель говорил, что этот некто годился ребёнку в старшие братья. Вполне подходящая характеристика для субтильного горбящегося юнца. Но если сам обскур вёл агнца на заклание, то как это вяжется с его пребыванием в машине не-магов? И почему он совершенно не подаёт вида? Не те вопросы, которые следовало задавать в лоб. Утыканная иголками совесть пожевала их, переварила и оскалилась, обнажив тонкие зубы-шипы. Кусала и кусала сама себя за то, что Персиваль пустил всё на самотёк, дрейфовал по течению, чудом проскочив практически все пороги. Особенно рьяно вгрызалась в мысли о будущем. Прогнать их хотя бы до утра оказалось дьявольски сложно. — Ваша рука. Когда это произошло? Сомнительный был повод сменить тему, за такой не хотелось хвататься, но Грэйвс подумал, что Бэрбоун сам себя с потрохами сожрёт без соли и соуса, если срочно не прояснить ситуацию, не сделать её обыденной и безопасной, не проговорить и не уложить в рамки рядового служебного отчёта. — Недавно. По правде сказать, всё случилось так быстро, что переживать времени не было. Паразит вдруг слетел с катушек. Стал вести себя необычно, если это слово вообще применимо к неизученной магической твари, поселившейся в чьей-то руке. Операцию не помню, но ты можешь расспросить Доу или его подручного. Им будет что рассказать во всех красках. Не удивлюсь, если спустя пару лет они по монографии на эту тему выпустят… — Я надеялся, что удастся обойтись без этого. Что станет лучше. Что получится убрать только небольшой участок. И… мне очень жаль. Замогильный тон голоса не давал усомниться в искренности слов Бэрбоуна. Он не был виноват, но, безусловно, винил себя, а Грэйвс всё не мог придумать подходящее утешение. Ни для него, ни для себя. — Я неплохо справляюсь, как видишь, — отмахнулся волшебник, стараясь звучать уверенно и бодро, насколько это возможно в пятом часу утра за тысячи миль от родного дома, лишившись карьеры, оставшись калекой и коротая ночь со смертельно опасным аномальным существом в одной кровати. Мешали только воспоминания о навязчивых ощущениях в отсутствующей руке, которые то и дело заставляли усомниться в собственном здравом рассудке. Это началось незадолго до отбытия из Вены и, похоже, не собиралось прекращаться. Боль приходила реже, но когда это случалось — прежние приступы меркли на её фоне, а наложить повязку было не на что. Под несуществующие ногти заходили гвозди, рвались отсечённые сухожилия, спрессовывались капилляры, мышцы сжирал незримый огонь. Будто бы в организме что-то непоправимо искорёжилось и сбоило при первом удобном случае. Паразит оставил осадок в каждой клетке, проник и в мозг, и в позвоночник, и в сосуды, и в нервы, а потом издох, наполнив медленным трупным ядом. Но Криденсу лучше жить без этого знания. По крайней мере, пока он не станет свидетелем лично. — Мне кажется, что если бы я не пошёл туда… если бы остался… мистер Доу действительно бы что-нибудь придумал. И из-за этого… ох, Господи… из-за этого выть хочется. Ведь я не мог не пойти. Это… какой-то проклятый выбор без выбора. — Что сделано — то сделано. Поменьше думай об этом. Ты жив. Я жив. Дети живы. Пока ещё. Должно быть, не все. Грэйвс поморщился. Совесть хищно облизнулась. — Знаю. Но… это как в детстве. Когда Ма ругалась, я редко был виноват. Мне попадало, и надо было злиться, а я искал повод. Тот, который она видела. Бывало, что искал плохо, спустя рукава, но никак не мог просто не делать этого. И сейчас… я хожу по кругу. Понимаю, что те дети… в опасности из-за меня. Что если бы меня не было, они бы попали в обычные приюты… а может и родителей не лишились бы. Если бы я не поехал тогда с ним, он бы не узнал больше об обскури… Если бы я не слушал его в Нью-Йорке, никто бы не пострадал… Если бы я не родился… Как же. Не подвернись темномагический паразит, попался бы древний артефакт. Коли не он, то какие-нибудь практики племенной ритуальной магии. Ничто не мешало Гриндевальду придумать новые запретные заклинания, изобрести немысливые комбинации рун, перестроить устройства не-магов, обратиться к звёздам и выявить момент, когда можно прорвать саму ткань реальности и извлечь желанную силу из запредельных измерений. Возможно, это не произошло бы так быстро, но европеец не отказался бы от своих амбиций, не уехал бы в глушь, чтобы жить с собакой в ладном домике с клумбой в полисаднике. — …а если бы Акцио притягивало счастье, все бы жили без забот, — зажав сигарету в зубах, мужчина легонько похлопал Криденса по груди, отвлекая от бесполезного самобичевания. — Засыпай. О плохом подумаешь днём, если так хочется. Но я бы не советовал. Выспись, съешь всю ту дрянь, которую они принесут на завтрак и набирайся сил. Попроси зелье, если потребуется, попроси два или три, у Доу этих склянок на пятьдесят лет запасено. Но сперва нам нужно одеться. Бэрбоун собирался было спросить «зачем?», но в последний момент закрыл рот, клацнув зубами. Он практически сполз с кровати и выудил откуда-то из-под неё штаны, забрал с тумбочки куртку. Грэйвс управился быстрее с помощью магии, успел даже убрать тёмное подсохшее пятно с живота, но застегнуть пуговицы чарами Бэрбоун не дал. — Позволите? Вопрос был риторическим, поскольку обскур начал действовать прежде чем получил ответ. Пока он уже куда более ловко проталкивал пуговицы в прорези одну за другой, Грэйвс невольно осматривал его рану. Повязка сбилась, и бинт был повешен на спинку стула. С близкого расстояния в полумраке прихваченные ниткой края шва, сочащиеся в потревоженных местах сукровицей, вызывали оторопь, какой-то древний глубинный страх, как фликтены чумного. — Не пойдёт. Не будем дожидаться Доу, — заключил маг. Придерживая Криденса за непривычно шершавый подбородок, он наклонил его голову направо, затем налево. Сказал себе, что это временно, что его культя после ампутации тоже выглядела как жевальная игрушка детёныша мантикоры, но в итоге всё оказалось не так уж плохо. Дела житейские. Пройдёт. — Помоги-ка мне. Грэйвс очистил бинт от выделений и позволил ему смотаться в плотный рулон. Он наказал парню придержать марлю на лбу и начал оборачивать вокруг головы. Рана скрылась с глаз снова, напоминая о себе лишь розоватой полосой посередине неаккуратной повязки. Паразит был нестабилен, дразнить его магией лишний раз было плохой идеей. Пусть хоть так. — Вы не пойдёте к себе? — Бэрбоун завязал свободные концы марли на двойной узелок и зевнул, прикрыв рот ладонью. Он улёгся у стены, оставляя путь для отступления. — Нет, не пойду. — Но Вам будет неудобно спать вот так. — Ага. — У Вас будет ныть шея. — Определённо. — И Вы можете простудиться. — Не исключено. — И мистер Доу… — …непременно одобрит моё разумное решение присмотреть за раненным. — Ладно. Просто «ладно». Перед последним словом обскур немного промедлил, как если бы собирался сказать что-то другое, к примеру — извечное клятое «спасибо». Говорить не требовалось. Исходившая от него безусловная, мгновенная, почти осязаемая благодарность была всегда, как нечто сакральное, восхищающее, манящее, пугающее до душевной дрожи, вынуждающее хотя бы изредка подкармливать её чуждой бывшему аврору негой, чтобы она разрослась и одарила в ответ этой несвойственной ему самому отдачей, чтобы было откуда отхлебнуть встречного живого обожания, простой человеческой влюблённости и всего того, что уже давно отмерло, а может и не рождалось в собственном сердце. Персиваль лёг рядом и коротко поцеловал Криденса в висок, как когда-то мать целовала его перед сном. Тот поджал губы, заулыбался. Это явно стоило маленькой совершённой глупости. Им снова предстояло делить узкую кровать, больше похожую на больничную койку, но никто не предавал этому значения. Грэйвс как будто привык спать чёрт знает где. После года среди толпы людей, но одновременно в полном одиночестве, Криденс вряд ли предпочёл бы просторное спальное место его компании. А если и так — язык ему не отрезали. Послышалось, однако, другое. — Я, кажется, знаю, что Вы хотите сказать. Что уже можно. Можно уехать. Назад, в Америку. — Ты прав. Хочешь? — Да, — слово слетело с губ на выдохе, лёгкое, как истина. — Но мне придётся остаться. По крайней мере, на какое-то время. Я постараюсь, и скоро обскури будет готово. И после этого я… Вы… не должны меня ждать, сэр. Не нужно участвовать… в этом. Вам лучше не впутываться. Грэйвс ответил: — Поздновато. Взял новую сигарету. Он никак не мог взять в толк, что именно чувствует. Среднее между горечью и сакральным трепетом перемешивалось с гордостью. Как будто в бочку болотной воды кто-то шутки ради вывернул пару кружек ягодного пунша. Со схожим бедламом на сердце нищий, но честный отец читал бы заметку в Призраке о том, что его непутёвый сын обнёс гоблинский банк и эффектно ушёл от погони, помахав напоследок рукой элитной аврорской команде и журналистам. Впервые полностью отпала нужда беспокоиться за Криденса. Этим днём Персиваль перестал быть для обскура якорем, он буквально ощутил, как оборвалась и осталась при нём бесполезной тяжестью осиротевшая корабельная цепь. У его бывшего воспитанника появились собственные смыслы. Бэрбоун хотел вызволить детей из Нурменгарда и поквитаться с теми, кто причинил им боль. Без чьей-то указки обскур наметил для себя цели, ради которых какое-то время сможет жить. Не из страха оборвать своё существование. Не по соображениям веры. Не по инерции. Не по инструкции. Сам. Движимый силой новообретённой воли, парень в койке не задержится. Откажут ноги — магический паразит поднимет его в воздух. Подведут зрение и слух — обскури превратит сознание в холст и обрисует обстановку во всех деталях. Померкнет память — о, уж оно-то напомнит. — Можно? Рука Криденса зависла в воздухе, два пальца отставлены. Он ждал уже какое-то время. Персиваль передал ему сигарету, предварительно стряхнув пепел в чайное блюдце. Хватило на две затяжки. Зачиналось утро. В Люмосе больше не было нужды. Какое-то время оба молчали, наблюдая из-под тяжелеющих век, как рассеивается дым и разуплотняется темнота.