Миллион причин

      Четверг, 17 ноября 2016.       16:19       Это не проходит. Это крутится у меня в голове и не дает ни о чем думать, ни на что обратить внимание, кроме Исака.       Что это? Я не понимаю. Почему я это чувствую? Что со мной? Как мне от этого избавиться? Как выйти из этого состояния? Я думал, что нет ничего хуже, когда наступает очередная фаза болезни. Но нет. Вот оно. И это отвратительнее всех моих вместе взятых демонов – видеть страдания Исака. Я знал, что это будет чертовски трудно – отпустить его. Но не знал, что вчерашняя наша встреча зацепит меня настолько сильно. Я наконец-таки достиг той самой «золотой середины» - где есть я, и есть мои демоны, и это наше взаимодействие – тот необходимый толчок, чтобы пойти, хоть и прихрамывая, по жизни. Но я сейчас, все также прихрамывая, могу дойти только до своей кровати и без сил завалиться лицом в подушку. Потому что меня терзает совесть; сердце обливается кровью, а демоны, где-то внутри, даже не подают знака о своем существовании. Я – один в своей шкуре, и это только моя трагедия. И сейчас я убеждаюсь на все сто, двести, тысячу, миллион процентов, что к моим чувствам к Исаку мои монстры не имеют никакого отношения.       Я полный кретин. Я ненавижу себя еще больше. Я тварь, жестокий зверь, я ничем не лучше моих монстров. Я хотел потерять Исака, потому что боялся причинить ему боль. И в итоге я все-таки сделал ему больно и заставил его себя ненавидеть.       Из другой комнаты доносятся шаги и грохот, и я поднимаю голову, когда дверь в мою комнату открывается. Мама заходит с коробкой, из которой видно кучу какого-то хлама, и с гулким хлопком ставит это на пол. Недоумевая, я смотрю сверху, то на нее, то на хлам в коробке на полу, а она вздыхает и ставит руки в боки. - Ты решила сделать из моей комнаты мусорную кучу? – спрашиваю я, вопросительно поднимая одну бровь. - Я хочу перемен, - в экстазе говорит мама. – Ты ведь у нас художник? - Художник? Перемены? – скептично повторяю. – Мам, тебе нехорошо? - Нет, мне очень хорошо! – мама сияет, подходит ко второму ярусу, и, просунув руку через решетки бортика, щекочет меня за бок, как маленького ребенка. Я немного кряхчу от щекотки и дергаюсь назад от неожиданности, ибо не понимаю ее такого игривого настроения. – Вставай, будем делать дела. - Какие такие дела? – я все еще недоумеваю, но, сидя на коленях, подползаю к краю кровати и облокачиваюсь на бортик. - Я хочу внести небольшие коррективы в нашу жизнь, - загадочно говорит мама снизу, и выходит из комнаты. Я сижу и ошарашено смотрю ей вслед. Перемены – это, конечно же, хорошо, но сейчас я чувствую себя слишком разбито, и у меня нет ни сил, ни настроения, ни желания делать что-то, что она хочет. – Ты идешь? – кричит мама из коридора, спустя примерно полминуты, и я, все еще не понимая, что происходит, все же спускаюсь вниз и иду к ней, перешагивая кучу хлама.       Мама стоит посреди коридора, ведущего в родительскую спальню, и оценивающе смотрит на пустую белую стену перед собой. Я вразвалочку подхожу к ней, и, засунув руки в карманы джинсов, прислоняюсь спиной к стене и тоже смотрю на стену напротив, пытаясь понять, что придумала мама. - Мне она не нравится, слишком скучно, - говорит мама. Скрестив руки на груди, она качается назад и упирается лопатками в стену, рядом со мной. - С каких пор тебя это начало волновать? - Меня стало волновать все, с тех пор, как я вернулась. - Ла-адно, - смиренно протягиваю. – И какие идеи? - Ты ведь можешь изобразить на ней что-нибудь эдакое? – мама вытягивает руки и, на фоне стены, прищурив один глаз, начинает изображать руками какие-то непонятные фигуры. - Мам, ты чего? – мне от абсурдности ситуации уже немного смешно. – Ты вообще мои рисунки видела? - У тебя прекрасные работы, Эвен! – тут же звонко возмущается мама. – После той нашей поездки в Хенни-Унстад я поняла, насколько раньше была слепа! – мама замолкает ненадолго, водя по полу большим пальцем ноги. – Иногда просто ужасно хочется выплеснуть эмоции. Разве нет? – мама поворачивает голову и смотрит мне в глаза, а я ничего и не могу ответить. Потому что, черт подери, она права. Выплеснуть эмоции – это то, что сейчас мне просто крайне необходимо. Открыть сердце, вылить то, что накопилось, не просто на каком-то клочке бумаги, а на огромной высокой стене. – Тем более, ты всегда в детстве любил калякать стены, - мама смеется и толкает меня локтем в бок. – Ну, как идейка? - Я согласен, - говорю, пожимая плечами. А почему нет, собственно говоря? Мама, почти как маленький ребенок, взвизгивает и хлопает в ладоши, но я ее торможу, поднимая вверх указательный палец. – Однако у меня есть условие.       Мама сдвигает брови: - Ты хочешь, чтобы я тебе заплатила? - Не-а, - я отрицательно трясу головой, загадочно дергая бровями. – Я просто хочу, чтобы это было наше общее творчество. Мы будем рисовать это вместе, идет?       Мама коварно улыбается и радостно кивает.       18:32       Все нормальные люди в это время готовят ужин, делают домашнее задание, смотрят телевизор или только едут с работы. А что делаем мы с мамой? Ни с того, ни с сего, разрисовываем скучную стену в квартире.       Краски разведены: в квартире ужасно воняет растворителем, цветные баллончики разбросаны по полу, из музыкального центра орет музыка. Мы с мамой вдвоем, в растянутых старых ненужных футболках и банданах на головах, словно два первоклассных маляра-авангардиста, уничтожаем девственную белизну нашей обычной стенки. У мамы в руках баллончик с ярко-зеленой краской, которым на своей части стены, ближе к окну, она, пританцовывая, выводит какие-то непонятные завихрения, туда-сюда чередуя баллончики с зеленой и желтой краской. Я же, вооружившись банкой черной краски и малярной кисточкой, выплескиваю то, что у меня на душе. Изначально, мы хотели сделать какой-нибудь общий эскиз на бумаге, и перенести это на стену. Но в итоге, пока его придумывали, пришли к выводу, что мы успеем сто раз поругаться, пока его придумаем и пока переведем на стену, и решили просто довериться полету фантазии, и извлечь из этого дела как можно больше пользы.       Я рисую, а сам нахожусь глубоко в своей голове. С каждым штрихом я погружаюсь в пропасть своих мыслей, на дне которой меня уже ждут мои демоны, вышедшие из сна, готовые вырваться на свободу и послать в мою голову самые искусные и ненормальные видения, оголить все мои самые большие страхи. А я, словно по канатной дороге, ведущей вниз, медленно скатываюсь все ниже и ниже в эту темную пропасть своего сознания, и чем глубже я опускаюсь, тем меньше перестаю наяву видеть все вокруг, узнавать себя и ощущать реальность. В голове пульсирует музыка вперемешку с мыслями, которые заняты одним лишь Исаком. Сердце горит и разрывается, демоны глубоко внутри, на дне той самой холодной жуткой пропасти, начинают позвякивать своими ржавыми кандалами. Но облик Исака, что навсегда врезался в мою память, разжигает во мне и страх, печаль, жгучий стыд, и невыносимую любовь, которая раскалывает меня на две части. Одной из них хочется жить и любить, преодолеть все преграды, не смотря ни на что, а другая вторит демоническим шепотом, что такой, как я, никому не нужен. И я не знаю, как сложить эти две части во мне воедино, чтобы извлечь из этого что-нибудь более-менее благоразумное. Я так и буду, наверное, все время метаться между двух огней, ожидая, какой же первым меня поразит и уничтожит.

Я бы умер ради тебя, я бы умер ради тебя, Я умирал от желания просто чувствовать тебя рядом, Чтобы знать, что ты мой

      В колонках звучит один из великолепных саундтреков к моему любимому фильму «Ромео + Джульетта». Мама что-то говорит, или же она подпевает, я не могу понять. Да и песня сама будто бы звучит не из колонок, а отовсюду сразу, а ее текст раздается внутри моей головы. Перед глазами только моя рука с кистью и стена – мой огромный холст для рисования.

Вижу твое лицо везде, куда бы я ни пошел, Слышу твой голос каждый раз, когда я говорю. Ты поверишь в меня, а я никогда не останусь незамеченным.

      Эти строчки проникают под кожу, задевают нервные окончания. Мне больно, и одновременно так насыщенно внутри и хорошо, что я не знаю, приносит мне это вред или пользу. Меня душат миллион разных чувств, эмоций, которые, по средствам рывков моей руки и мазков кисти, выливаются из меня. Я рисую и ничего не вижу вокруг: ничего нет, только я, правдивые слова песни и моя творческая энергия. И главное, конечно же, Исак, ведь без чувств к нему, и просто воспоминаний об этом белокуром парнишке, и боли, которую мы взаимно друг другу принесли, ничего бы сейчас не происходило.       Песня заканчивается и начинается следующая, более подвижная, уже больше не из моего любимого фильма База Лурманна, и этот туман в голове понемногу начинает рассеиваться. Мама, мурлыкая себе под нос мелодию песни, продолжает увлеченно распылять баллончиком по стене, не замечая ничего вокруг. Я опускаю кисть и делаю пару шагов назад, чтобы издали оценить масштаб проделанной работы, а когда вижу это перед собой, я просто не в состоянии пошевелиться. Огромная мрачная картина предстает перед моими глазами. Черный остроугольный монстр с двумя головами и пустыми белыми глазницами печально смотрит куда-то вниз. Его туловище наполовину состоит из острых геометрических фигур, наполовину из тяжелых туч. Он ужасен настолько же, насколько и жалок во всем своем существе. Монстр мечет молнии и извергает мощный взрыв с одной своей стороны, а с другой, потерянно смотрит вокруг, не понимая, зачем все это происходит, и страдает от бессилия, что не может побороться и все изменить. Над обеими головами этого жуткого двуглавого монстра висит корона, усыпанная дорогими камнями. Она – как символ, что этих двух объединяет не только тело, но и звание, и статус – две головы одного проклятия.       Я замираю: краска с кисти капает на пол, устланный газетами. Песня гремит, мама что-то рисует на стене, покачивая бедрами под мелодию, а затем замечает, что я отошел от своей рабочей зоны, и оборачивается, вопросительно уставившись на меня, когда я как статуя, замер посредине коридора. Мама медленно переводит свой взгляд на мой рисунок и с таким же немым шоком замирает, широко распахнув глаза. Я не вижу ее выражение лица, так как нижнюю часть закрывает вторая бандана, но могу сказать, что мама обескуражена. Она поправляет бандану, сползшую ей на глаза, и опускает руку с баллончиком, не отводя взгляда от стены. Я не знаю, что сказать, и как вообще объяснить ей, зачем я это нарисовал, ведь я сам не понял, как это случилось. Я просто остался наедине со своими больными мыслями, которые взяли надо мной верх.       Мама что-то хочет сказать, жестикулируя одной рукой, но так ничего и не говорит, а только прерывисто выдыхает. А я настолько начинаю ненавидеть себя и все вокруг, что готов сломать эту чертову стену. Снова. Это случилось опять. Как тогда, в Эльвбаккен. Только там я изобразил совершенно другое. Но суть одинакова.       Я хочу бросить кисть и уйти прочь, чтобы больше этого не видеть, но не могу сдвинуться с места. Тогда, в арт-центре я увидел на картине Клее те чувства, эмоции и настроения, которые пробуждают во мне мои демоны. А сегодня я изобразил их лицо.       Почему все, к чему бы я ни притронулся, приобретает отпечаток моей черноты? Оно опять дало о себе знать, хотя и, вроде бы, спряталось глубоко внутри меня, в могиле моей души. Болезнь вырвалась, выплеснулась черными мрачными красками, вон за свои барьеры.       Ромео и Джульетта, Монтеки и Капулетти, любовь и ненависть, безумие и здравомыслие, жизнь и смерть, я и Исак. Мой раскол, мой двуглавый внутренний монстр. Две стороны, враждующие между собой, все время перетягивающие каждый на свою сторону. История, объединяющая две противостоящие стороны, любовь, которая приводит к трагедии. Я и Исак – поистине Ромео и Джульетта, и наша причина невозможности быть вместе: безумие, которое живет во мне, и которое он отвергает.       Я перевожу взгляд на мамину половину стены, и вижу огромный ярко-зеленый узор, с желтыми и красными вставками, как необычный стебель винограда, вьющийся по стене, практически достает своими листьями моего монстра. Мама, хоть и довольно быстро нарисовала это, но видно, что она вложила душу в свой рисунок. Она чудесно рисует, и мой талант явно передался от нее. Наши картины настолько не похожи, и этот контраст поражает с первого взгляда. Это выглядит, словно ангел и демон, сухая, грубая скала, и плодородная почва, усеянная душистыми цветами. Черное, смерти подобное, устрашающее, рядом с ярким, несущим в себе жизнь.       Мама стягивает бандану с лица и оставляет ее болтаться на шее. Она смотрит на меня, сдвинув брови домиком, но ничего не говорит. Я так же смотрю на нее, наверное, выгляжу очень разбито, потому что именно так чувствую себя внутри. Мама бросает свой баллончик на пол, тот откатывается к окну, и она берет чистую кисточку, валяющуюся на полу. Не отводя глаз от меня, мама макает кисточку в банку с желтой краской, и подносит ее к моему монстру. Я не понимаю, что она хочет сделать, и чувствую, как внутри все напрягается от волнения. Неужели мама хочет закрасить это? Но она переносит руку немного левее, и делает большой полумесяц рядом с левой стороной моего монстра. Затем еще один, и еще один, и еще… Сначала я все еще не понимаю, что происходит, но потом мама отходит немного в бок, и я вижу большой ярко-желтый тюльпан, распустившийся рядом с моим черными двуглавым кошмаром, и у меня захватывает дух.       Мама оборачивается ко мне, ласково улыбаясь: - Кому-нибудь просто нужно внести немного яркости, и он не будет казаться настолько жутким. Правда? – вместо ответа я сглатываю ком в горле. Яркость? За эти два года я и забыл, что это такое. Но перед глазами все еще стоит образ Исака, и чувства, вспыхивающие во мне, дают понять, что еще не все потеряно. – Ты не должен жалеть о том, что выпустил свои чувства. Мы ведь ради этого и затеяли это все, да?       Сам себя не помня, я подскакиваю к стене и начинаю хаотично рисовать все, что лежит на сердце, и что меня беспокоит. Небрежно окуная кисть в липкую краску, я забрызгиваю себя и всю свою одежду черными пятнами. Мама, недолго думая, хихикая, начинает делать то же самое. Из колонок звучит какая-то энергичная песня, а по коридору летят черные, как смоль, брызги краски, чередующиеся с яркими вкраплениями от маминой руки. Я рисую, и мои картинки идут прямо из груди. Не из могилы с моими сонными демонами, а от моей черной души и сердца. Весь этот тяжелый груз, все страдания, которые я пережил и переживаю, большим снежным комом катятся наружу, находя свои очертания в хаотично разбросанных по стене рисунках. Колючий кактус с человеческим лицом, наша планета, полная одновременно прекрасного и ужасного, карикатура Пабло Эскобара, Snoop Dog’а, чьи образы ярко отражаютс в моем сознании, широко открытый от крика рот, какие-то самому мне непонятные символы, спирали, треугольники, черви, лопнувшие глазные яблоки, кресты, яд , сплошные черные кляксы... я выливаю, или даже выбрасываю все это накопившиеся, к чертовой матери, а мама делает то же самое. Я чувствую ее энергию, ее желание избавиться от камня, давящего грудь. Наши рисунки переплетаются: ее яркость и моя угрюмость, ее теплота и мой вечный мрак. Ритмичная музыка задает жару, мы с мамой смеемся и толкаемся, борясь за свободное место на стене. Брызгаемся краской друг в друга. И этот момент настолько хорош и беззаботен, что я не верю в происходящее, и мама, я уверен, тоже.       Мы с мамой заканчиваем практически одновременно. Тяжело дыша, и вытерев пот со лба, я делаю несколько шагов назад и, споткнувшись об один из баллончиков с краской, упираюсь спиной в стенку. Мама становится рядом со мной и снимает бандану с головы в немом изумлении. Ибо, что получилось, невозможно передать словами. Огромная стена, некогда завешенная скучными картинами, теперь даже не то, что не похожа на себя прежнюю – она даже не похожа на обычную квартирную стену. Я будто бы нахожусь в каком-нибудь арт-центре свободных художников, или в скейт-парке, где уличные художники на славу потрудились с граффити. Огромный зеленый стеблеобразный узор с широкими листьями тянется по стене, как плетущееся растение, где на его пути встает мой двуглавый монстр. А все вокруг – смесь черных психоделических бесцветных рисунков, и ярких, весенних, душистый цветов, прекрасный запах которых, кажется, можно ощутить, если только захотеть.       Я не могу поверить, что это действительно наша с мамой работа. Сообща мы достигли в один миг того, чего не могли добиться два года. Без слов мы поделились друг с другом всем, что лежит на душе и не имеет никакого объяснения. - Я всегда знала, что ты общаешься с помощью этого, - говорит мама, кивая в сторону стены, и довольно улыбается. – В детстве ты только это и делал. Рисовал, и рисовал, и рисовал дни напролет. Целые рассказы придумывал, не используя ни единого слова. Я всегда поражалась этой твоей способности.       Я молча смотрю то на маму, то на рисунок, и благодарность за ее поддержку греет душу. Я хочу сказать ей что-нибудь, или обнять, но это будет не то. Слишком примитивно, и не способно выразить всю полноту моих чувств. И тогда в голову приходит одна маленькая идейка.       Окунув кисть в банку небесно-голубой краски, на небольшом кусочке свободного места в центре стены, я, тонко и трепетно, начинаю выводить линию за линией. Голубой – цвет чистоты, гармонии и свободы. Я рисую тех самых двух ангелков, держащихся за руки, которых когда-то, в качестве подарка, нарисовал маме на рождество. Я тогда подписал «Мама и Эвен» сверху над их головами, и сейчас корявенько вывожу то же самое. По окончанию и опускаю кисть и оборачиваюсь к маме, демонстрируя свою безмолвную благодарность.       Мама поджимает губы и качает головой, а потом закрывает рот рукой и судорожно вдыхает. - Ты помнишь их, а я до этого момента совершенно забыла, - говорит она растроганно, оторвав руку от лица, водит в паре миллиметрах от стены пальцами вдоль небесно-голубого рисунка, пришедшего прямиком из детства. - Я помню, как тогда ты восторгалась, какой я молодец. Хотя это был совершенно нелепый рисунок. - Для пятилетнего мальчишки это было просто блестяще нарисовано. Тем более, это твой рисунок. Если бы ты мне даже палку нарисовал, я бы была безумно рада. - Помню, как папа обиделся, что ему я нарисовал морковку. - Да, это было забавно, - смеется мама. - Но я тогда заботился о его зрении! – восклицаю. – Помню, ты говорила, что ему нужно больше моркови. - Заботливый малыш Эвен, - мама лохматит мне волосы рукой, и мы вместе весело хохочем, стоя у огромной картины нашего внутреннего мира. И это настолько прекрасный момент, что все во мне переворачивается с ног на голову, и на все свои проблемы я могу посмотреть через совсем другую призму, с совершенно другой стороны. И теперь я уверенно могу сказать, что хорошей жизни не бывает, бывают хорошие моменты. И нужно сделать так, чтобы этих моментов было как можно больше.       Пятница, 18 ноября 2016.       12:10       Из-за приоткрытой двери спортзала слышен шум, стук мяча и громкий топот десятка ног, мелькающие силуэты занимающихся физкультурой учеников проносятся мимо двери. Я топчусь у лестницы, не решаясь войти в коридор, ведущий к раздевалке. Снова, как чертов сталкер, я следил за Исаком, и это привело меня сюда. Тот самый спортзал, а я дрожу, как осиновый лист, от невыносимого желания и одновременно страха увидеть Исака. Это словно день сурка, и я будто бы в том дне, когда услышал от Исака те роковые слова о психически больных людях, которые разбили все мои наивные мечты. Я боюсь, что это повторится. Второй раз такого потрясения я не перенесу. Но сегодня встреча с ним и разговор не входят в мои планы. У меня на этот счет совершенно другие идеи.       Дождавшись, пока раздевалку покинут два каких-то незнакомых мне второкурсника, я готовлюсь действовать. Собравшись духом, я быстро, словно мышь, прошмыгиваю в раздевалку и оглядываюсь по сторонам. В углу, на вешалке, висит знакомая зеленая куртка. Я подхожу к ней и замираю. Водя пальцем по ткани куртки, я закрываю глаза и представляю, будто бы касаюсь Исака, пальцами рисую узоры на его теле, без слов передаю свои чувства. Я наклоняюсь к куртке и утыкаюсь в нее носом, вдыхаю этот едва ощутимый аромат одеколона и его самого, и словно улетаю на другую планету. Я одержим Исаком. Я словно маньяк. И я не могу от него оторваться.       В моей куртке, как тяжелый камень, лежит заготовленный сверток бумаги. Я запускаю руку в карман и достаю его, и от волнения кажется, что этот листок способен оставить на мне ожог. Вчера, после нашего с мамой творческого полета фантазии, и ее слов, прочно зацепившихся в моей памяти, я придумал кое-что интересное. В тот день, когда мы столкнулись с Исаком в столовой, я столько хотел сказать, но ни слова не смог из себя выдавить. Поэтому я решил сказать ему о своих чувствах без слов, и продолжить серию своих мини-комиксов о параллельной вселенной. Трясущимися руками я разворачиваю листок, и смотрю на рисунок. В первом квадрате одинокий и грустный Исак с сырным тостом, а на втором, в другой вселенной, он со мной и с нашими фирменными тостами с кардамоном. Если бы я раньше смог признаться Исаку в своей болезни и отпустил Соню, все, возможно, было бы именно так. Или где-то в другой вселенной мы просто стали друзьями, и там все идет своим чередом. Но мы в этой жестокой вселенной, где я без памяти влюблен в этого белокурого парнишку, и мы должны разобраться со всем, что свалилось на наши головы. Я развернул листок, чтобы последний раз взглянуть и подумать, правильно ли я делаю. Но это смятение всего лишь из-за переживаний, и для себя на этот счет я все решил еще вчера вечером. Если в прошлый раз, рисуя свой маленький комикс, я чувствовал, что прощаюсь с Исаком, то сейчас я говорю ему «Привет».       Я сворачиваю листок и прижимаю его к сердцу, мысленно пытаясь наполнить его всеми теми неземными чувствами, о которых хочу ему сообщить. Оторвав от груди, я запихиваю рисунок в правый карман его куртки и так же быстро, как и ворвался сюда, выбегаю прочь, словно преступник, надев капюшон на голову. Поймет ли Исак меня? И как он на это отреагирует? На этом все и завязано на данный момент. Тот айсберг, который я увидел в его глазах тогда в столовой, возможно уже не удастся растопить. Но все еще хватаюсь за надежду, что он ко мне чувствует то же, что и я, и что ради этих чувств он сможет меня простить. А если он простит, тогда, клянусь всем на свете, я признаюсь ему. Я скажу ему, что действительно из себя представляю. Потому что я не могу его отпустить, пока не получил конкретный ответ в свою сторону. Потому что таких людей, как Исак, просто так невозможно покинуть.       Суббота, 19 ноября 2016.       15:29       Прошло уже чуть больше суток с момента, когда я подложил рисунок Исаку. А он так ничего мне на это и не ответил. Я считаю часы и минуты, и скоро так просто сойду с ума. Я постоянно, как заведенный, хватаю телефон и проверяю входящие, но там каждый раз все одно и то же: пустота. И я почти уверен, что Исак уже не ответит. Может быть, так получилось, что он не увидел рисунок? Тот случайно выпал из кармана, когда он доставал телефон? Могло случиться что угодно, но я уверен, что проблема не в каких-то внешних факторах. Проблема в нас самих.       Я больше не могу сидеть дома, поэтому решил самостоятельно прогуляться, прокатиться до набережной, и немного подумать на свежую голову, потому что сидеть в четырех стенах со своими мыслями уже просто невыносимо.       Обувшись в свои любимые кроссовки и накинув куртку, я уже собираюсь выходить, как вдруг неведомая сила заставляет меня повернуться влево. Та самая картина Клее с постера на стене у двери, смотрит на меня своим многообразием красок, вновь и вновь пробуждает во мне лавину чувств. Я смотрю на нее и в голове прокручиваю по сотому кругу все то, чего искренне желаю. День должен был наступить, а ночь скрыться за вершинами гор, и лучи солнечного света должны были спасти меня. И они почти сделали это: светлые пряди волос Исака, его глаза цвета весны и лучистая улыбка манили меня в конце пути, однако на половине все оборвалось с его страшными словами. И вот я снова остался в темноте, в леденящем мраке, потерянный, не знающий пути вперед, и не имеющий права вернуться в начало.       Где оно? Где мое спасение? Мама сказала, что нужно просто придать красок, и все не будет казаться столь ужасным. Но как это сделать, если единственное, что способно внести яркость в мой мир – это присутствие Исака рядом? Я никогда не хотел впутать его в неприятности или причинить боль, но так получилось. Пришлось сделать больно, чтобы отпустить. Но чувства не исчезают. Они даже не гаснут, они горят все ярче, расцветают миллионом весенних цветов в душе, когда его глаза встречаются с моими.       В груди щемит, а глаза щипает от досады, но я делаю несколько глубоких вдохов, скрещиваю пальцы, зажмуриваюсь и загадываю, чтобы Исак мне ответил, и, как только собираюсь открыть дверь и уйти прочь, вдруг чувствую вибрацию в кармане. Я, с мыслью, что, наверное, это мама или Соня чего-то от меня хотят, достаю телефон, но когда смотрю на дисплей, то не верю своим глазам:       «Привет, Эвен. Спасибо за рисунок. Очень мило. Когда ты успел положить его в мою куртку?»       Сердце подскакивает к горлу, колени подкашиваются, а на лице непроизвольно появляется безумная улыбка. Я замираю у двери, держа руку на ручке, смотрю во все глаза на текст сообщения, пересматриваю имя отправителя, думаю, что мне померещилось. Но нет. Это действительно Исак. Он ответил. Он ответил, черт возьми! Хорошо, что мамы сейчас нет дома, потому, что я готов прыгать от счастья, как маленький ребенок, кричать и танцевать неадекватные танцы. Но как следует порадоваться мне не дает внезапный стук в дверь, от чего я даже отпрыгиваю назад. Я не хочу открывать, потому что в таком приподнятом настроении я вряд ли смогу адекватно себя вести, кто бы ни пришел и что бы он от меня не хотел. Я прислоняюсь к противоположной стене и смотрю на сообщение, как на восьмое чудо света, и все еще не верю своему счастью. А стук продолжается, и становится все настырнее и начинает действовать мне на нервы. Я не могу сообразить, что ответить Исаку, поэтому засовываю телефон в карман и со злостью открываю дверь, чтобы разобраться с настырным гостем.       Перед собой я вижу Соню с поднятым кулачком, которым, похоже, она собиралась снова тарабанить мне в дверь. Я чертовски рассержен и не желаю ее видеть сейчас, и хочу уже наорать на нее, когда замечаю ее заплаканные глаза и несчастный вид в целом. А после Соня бросается ко мне и падает лицом в грудь, громко всхлипывая и дрожа. Я в растерянности не знаю, что с ней делать, и задом иду в квартиру, затаскивая ее за собой, потому что ее вой эхом разлетается по всему подъезду. Захлопнув дверь, я пытаюсь ее от себя оторвать, чтобы заглянуть в глаза и добиться ясности, но тщетно: Соня, роняя крокодильи слезы, что-то невнятно бормочет и снова падает мне на грудь.       Минут десять я убил, чтобы привести ее в чувства. Мне никогда прежде не приходилось делать подобное, и теперь я снова глубоко задумался, что Соня делает это каждый раз в той ли иной форме, когда меня накрывает. И это безумно сложно, особенно, когда она знает, что ничего не поможет, но пытается и пытается… У Сони просто истерика, а у меня то, что даже я не в состоянии в себе контролировать. - А теперь объясни, что случилось, - спокойно говорю Соне, протягивая ей упаковку салфеток. Девушка делает последний глоток воды и ставит полупустой стакан на стол. Мы сидим на кухне. Я уже снял верхнюю одежду, так как понял, что проветриться у меня сегодня вряд ли получится. С трудом стащив куртку с Сони, я повесил ее на спинку стула, а свою почему-то оставил валяться на полу. Соня все еще всхлипывает. Ее глаза покраснели и опухли, макияж размазался и растекся по лицу, но от нескончаемого потока слез, даже от размазавшегося макияжа не осталось и следа. - Он опять издевается, - говорит Соня осипшим голосом, и вытирает мокрые слезы платком. - Твой отчим опять напился? – я сажусь за стол напротив нее. - Нет, в этот раз он осознанно на меня наезжает! Чуть что, так сразу виновата я, - она снова всхлипывает. – Хуже то, что мама не хочет ничего с этим делать. Она этого не замечает! А я не могу так больше жить! – Соня сморкается в чистый платок. Перед нами, посреди стола, лежит уже куча скомканных бумажных платочков. Мне больно и обидно за Соню, да, но я все равно не могу оказать ей столько поддержки, сколько требуется. Потому что мысленно я рядом с Исаком. – Вот накоплю денег и съеду к чертовой матери, - говорит она, со злостью бросая скомканный платочек в общую кучу. – Осталось чуть-чуть, и съеду. – Соня смотрит в стол, потом на меня и снова в стол и пальцем толкает коробку бумажных салфеток. – Я вот подумала… - начинает она, шмыгая носом. – Может быть, ты съедешь вместе со мной?       Слова Сони, как ведро холодной воды на голову, возвращают меня в реальность. Я судорожно дергаю ногой под столом, а в голове бьется паника. Она предлагает съехаться? Что? Я правильно расслышал? Может быть, я не так понял? Но как можно понять это по-другому? Что делать? Что ответить? Я твердо знаю одно: я не хочу быть с ней, а тем более жить. Но и отпустить и обидеть ее я не могу по все той же старой причине: я все еще не признался Исаку, что болен, и не знаю, как будут развиваться наши отношения, и поэтому я не могу от нее отцепиться. Соня – как моя вредная привычка. Кто-то не может бросить курить, а я не могу бросить Соню.       Наверное, я сильно меняюсь в лице, потому что Соня подозрительно и немного испуганно на меня смотрит, а я мысленно себя матерю, потому что так ничего придумать и не могу в ответ. Мне стыдно посмотреть ей в глаза, потому что пауза затянулась дольше, чем предполагалось, и, честно говоря, от неловкости мне уже хочется шагнуть в окно, как вдруг я слышу шорох в коридоре, и на кухню заглядывает мама. - Мама, ты пришла! Давай помогу, - я тут же вскакиваю со стула, как ошпаренный, радостно бегу к маме и выхватываю у нее полупустой пакет с продуктами. Должно быть, это выглядит странно, потому что даже мама удивленно смотрит на мои действия и замирает в проходе, когда я с деловитым видом достаю из пакета упаковку яиц и бутылку молока. А я просто ликую, что смог хоть так по-дебильному, но уйти от ответа Соне. - Соня? – улыбается мама и входит на кухню. – Рада тебя видеть. - Да, Кэролайн. Привет, - говорит Соня с натянутой улыбкой. - Что случилось? – я засовываю продукты в холодильник и боком наблюдаю, как мама подходит к столу. – Вы с Эвеном поссорились? - Нет! – резко, в один голос отвечаем мы с Соней и переглядываемся после этого. – Так, немного расстроилась, - продолжает Соня. – Пустяки. - Ну да, такие красные глаза по пустякам наплакала, - мама недовольно качает головой. – Опять отчим?       Соня кивает и снова заходится в рыданиях. Мама причитает и тут же тянется ее обнимать, и серьезно смотрит на меня, замершего у раковины, мол «Чего стоишь? Иди сюда, это ты делать должен», но я остаюсь неподвижно наблюдать со стороны. Потому что я снова погружаюсь в мысли, смотря на плачущую Соню, у меня разрывается душа. Почему она появилась в таком состоянии именно, когда я на американских горках своего настроения поехал вверх? Почему теперь я отчетливо вижу, как она во мне нуждается? И почему это произошло именно сейчас, а не вчера или позавчера, когда я только замышлял подбросить рисунок Исаку?       Я поднимаю с пола куртку и достаю из кармана телефон и смотрю на последнее входящее сообщение, и я становлюсь сам себе омерзителен. Я хочу от злости кинуть телефон в стену, чтобы больше вообще не иметь никакой связи ни с кем, хочу просто закрыться в каком-нибудь подвале и умереть. Но я просто жму на клавишу блокировки и роняю телефон обратно в карман куртки. Этот закон подлости преследует меня всю жизнь. Только я думаю, что все начинает налаживаться, а все тут же заходит в тупик, из которого вырулить я не могу. Вот так, загнанный в угол своими проблемами, я сижу и не знаю, как мне пробраться и одолеть их. Я – мазохист и трус, мучающий двух дорогих мне людей одновременно.