21/05/70

Эта история началась с холодного пронизывающего ветра, что нагнал свинцовые тучи над Бристольским приютом, высыпав на город тонну долгожданного ледяного дождя. Маленькая комнатушка, усталанная старым тёмно-коричневым ковром, стала пристанищем для ненастья, пропуская сквозь старые оконные рамы вьюгу. Я сидела на узкой кровати поодаль окна, закутавшись в колючее зелёное одеяло; было тепло. По крайней мере, мне так хотелось думать, поскольку комната, которую я делила с соседкой Нортон, была холодной даже в самые жаркие летние дни. Сюда никогда не проникали яркие лучи солнца, потому мы всегда просыпались исключительно под трель будильника и громкие шаги смотрительницы Клэнстон. Коричневый тюль, под стать ковру, медленно колыхался от дуновений ветра; ненастье проникало сквозь толстую ткань, залезая ко мне под одеяло. Меня знобит. Я слышу, как стучат зубы Нортон, которая собрала с постели простынь и достала из шкафа своё зимнее пальто, накинув его на ноги — Матильда была жуткой мерзлячкой, и сейчас, когда следовало бы включить отопление в нашем пресловутом приюте, мы попросту прятались во всевозможных кусках ткани. О прогулках и речи быть не могло, так как помимо нагрянувшей непогоды на «жителей» этого здания обрушилось очередное инфекционное заболевание. Благо нас с Матильдой участь заболевших не постигла, но чувствовало моё детское сердце, что это ненадолго. Стоило нам просидеть взаперти ещё несколько дней, поёжиться лишние сорок часов от холода и мы обязательно станем посетителями лазарета. Может, подхватим не грипп и не ветрянку, но что-нибудь другое — обязательно! Мою соседку трясёт, и до ушей доносится жалобное всхлипывание, которое начинает раздражать. Тильда самая настоящая плакса и на протяжении всех лет нашей совместной жизни она плачет по любому поводу: наказал директор — плачет, получила плохую оценку — в слёзы, дёрнули за косу — уже бежит подальше ото всех, лишь бы никто не видел её слёз. Мне было её жаль, но не сейчас, потому я принялась внимательно вслушиваться в падающие капли, что так звонко бились о землю. Сколько я здесь нахожусь? Несколько лет, не меньше. Эти годы успели стать для меня вечностью, и, честно, мне страшно представить только одно: дальнейшие дни, недели и месяцы, которые мне придётся провести в этом пресловутом приюте. Возможно, моя жизнь была бы другой, если бы после смерти отца и матери мои драгоценные сёстры не отказались бы от меня. Я ведь не просила многого! Почему Петунья решила меня сплавить подальше от себя, а Лили даже не противилась её решению? Неужели им стало действительно наплевать?! Я любила их, но сейчас и думать не хочу о том, что произошло тогда, в тот злополучный день, когда я лишилась последних родных людей. Я — не Маргарита Эванс, я — Маргарита Эван и больше никогда не вспомню своей старой фамилии. Со мной не церемонились, когда привезли в приют; бросили на стол свидетельство о рождении, которое с радостью отдала Петунья и стали расспрашивать обо мне, о моей жизни. Лили говорила, что я особенная. Искренне радовалась тому, как однажды в моей руке закружились листики яблони, как дверь закрылась, казалось бы, сама, когда мы поругались впервые с Петуньей; и я воспользовалась своей особенностью тогда, когда миссис Лэндсон пыталась выудить у меня фамилию и имя, хотя сама уже неоднократно изучила документ, свидетельствующий о моём рождении. Тогда она посмеялась и отлучилась на минуту из кабинета, а я схватила ластик со стола и принялась стирать фамилию, давясь слезами от обиды на Лили. Нет, стереть все буквы не удалось, а вот последняя поддалась и не заставила трудиться. «Хм, странно. Ну ладно, иди, Эван, тебя проводят до комнаты!» Я запомнила эту фразу и, клянусь, никогда не смогу её забыть, ведь именно тогда моя жизнь перестала иметь что-то общее с теми, кто меня предал. Я легла на кровать, и та со скрипом прогнулась от моего бараньего веса. Укутавшись с головой, я тяжело вздохнула и уткунулась в подушку — мне было крайне тяжело думать о тех людях, которые, верно, сейчас сидят в тёплых кухнях, пьют чай с конфетами и не вспоминают обо мне. Мне больно, обидно и меня режет изнутри осознание того, что единственные дорогие и любимые люди отвернулись от меня в тяжёлый момент. Кто же мог знать, что я для них — обуза, лишнее обязательство после смерти мамы и папы. Матильда по-прежнему жалобно всхлипывала; и я тоже не отказалась бы всплакнуть, только вот я уже изучила, что проявление слабости в этом месте карается не только словесными упрёками, но и позором, физической болью, лишением еды. Я сильная и я справлюсь. Потому что так надо, потому что однажды будет лучше. Перевернувшись на бок, я услышала, как открывается верхняя створка окна и что-то падает на прикроватную тумбочку. Всхлипы Нортон на мгновение прекращаются, и всем телом я чувствую, как ледяной поток ветра окутывает меня, а капли дождя немедля заливают ковёр. — Там письмо, тебе, упало. Птица принесла, сама. — тоненьким заплаканным голосом произнесла Тильда, подскочив с кровати и закрыв форточку. Письмо, ни капли не промокшее, аккуратно красовалось рядом с недопитой кружкой чая, и я, удивлённая таким поворотом событий, села на кровати и принялась штудировать исписанный красивым аккуратным почерком лист: «ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС» Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный, чародей, Президент Международной конфедерации магов) Дорогая мисс Эван! Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 31 июля. Искренне Ваша, Минерва МакГонагалл, заместитель директора!»