21/05/70

Звонкий, отчего-то охрипший голос распределяющей шляпы разносился по всему залу и, наконец, настала моя очередь: — Когтевран! Я не первый раз прокручиваю в голове свой первый день пребывания в Хогвартсе, и каждый раз, абсолютно каждый, мне начинает казаться, что всё это, вся моя короткая жизнь — сон, и совсем скоро я вновь проснусь в своём доме рядом с семьёй. В то мгновение, когда я на ватных ногах слезала с высокого стула, мне думалось, что я попала в сказку. Здесь было тепло и уютно; так много улыбающихся лиц, которые были рады встретить меня за этим большим столом. Студенты смеялись и некоторые пожали мне руку, хотя я, честное слово, и ждать не могла такого приёма! На столах же было так много еды, что мои глаза разбегались, а голодный желудок давал о себе знать неприятным бурчанием. В приюте кормили из рук вон плохо: соевые безвкусные котлеты с сухим рисом, пресные супы, пересоленные каши. За четыре года только один раз мне удалось нормально поесть; тогда Матильде прислали пирог. Целый мясной пирог, который дошёл до нас, конечно, не весь, но как же было вкусно! А тогда, когда я увидела этот длинный стол, заставленный тарелками с горячим сочным мясом, печёным картофелем, салатами, бутербродами и фруктами — мне померещился рай. Хотелось съесть всё, что только могло в меня влезть, и какое же разочарование ждало меня после съеденной порции овощного салата, двух куриных ножек и нескольких больших картофелин. Один из студентов, заметивший мой хороший аппетит, смеясь оповестил о том, что кормят тут каждый день если и не так же шикарно, но всё же вкусно и сытно. Он не соврал. Несколько первых недель обучения я концертировала своё внимание и желание на завтраках, обедах, ужинах. Я наедалась словно в последний раз, а когда профессор МакГонаггл позвала меня на чай с овсяным печеньем, — мне и вовсе стало не по себе. Я поумерила аппетит и уже налегла на учёбу. Во всяком случае, учиться мне рекомендовала профессор, а я не позволила себе ослушаться. Эта женщина показалась мне невероятно умной и доброй, а её чай с печеньями — вкусным. Предметы, которые мы изучали, казались мне легкими на подъём; я с удовольствием бежала на любой урок и не упускала возможности поговорить с профессорами, которые с радостью делились дополнительными знаниями со мной. Продолжалось это недолго. В один прекрасный день, когда Большой Зал заполнился студентами, гудящими о предстоящем дне, прилетела свежая пресса и письма. Макулатура повалилась в руки адресатов, что с интересом стали изучать информацию. Мне было наплевать — никто не вспомнил бы обо мне, да и газеты — не моё. — А-а-а. — протянул без интереса Майкл, шестикурсник с моего факультета, бросив подальше от себя выпуск «Ежедневного Пророка». — Очередная чушь. Люди каждый день гибнут, а тут такой ажиотаж! Однокурсница Лейла что-то ответила ему и хмыкнула, а я тем временем без спроса схватила брошенную без дела прессу. На главной странице красовалась фотография двух счастливых людей — мужчины в очках и. моей сестры, о которой я раньше и думать не хотела. «УБИЙСТВО ДЖЕЙМСА И ЛИЛИ ПОТТЕР» Лили Поттер. Вышла замуж за некого Джеймса, а теперь газета в моих руках вещает о смерти моей старшей сестры и её мужа. Я не успела попрощаться с ней, не написала и не вспомнила о моей Лили, которая все свои каникулы проводила со мной: разговаривала о моих особенностях и искренне радовалась любому проявлению этих самых странностей; рассказывала об истории и учила любить отца и мать даже не смотря на то, что отношения с ними у меня были не самые лучшие. Моя Лили, которую я не могла простить, мертва. Остальные строчки вещали о том, что тридцать первое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года вошло в историю магического мира. Сын четы Поттеров выжил после смертельного заклинания. «Гарри Поттер нанёс поражение Волан-де-Морту». Присутствующие в зале студенты переглядывались, ахали и охали, а профессора удивлённо вчитывались в строки газеты. Я пыталась понять хоть что-нибудь, но голова больше не желала думать здраво: схватив со стола газету и два учебника, я немедля соскочила с лавки и бросилась к выходу, сдерживая нахлынувшие слёзы. «Эван, ну ты хотя бы разрешения спрашивала бы! Посмотрите-ка, бежит как угорелая, — вслед ей причитал Майкл, театрально закатив глаза. — Могла бы хотя бы предупредить, я хотел сводку спортивных новостей прочесть. Мидлтон, дай газету, всё равно не читаешь!» Я бежала вверх по лестнице, пытаясь добраться до комнаты как можно быстрее. Моей соседки наверняка уже не было в спальне, она ранняя пташка. Этого просто не могло быть! Не могло! В моей голове никак не укладывалась новость из Ежедневного Пророка; не хотела, не желала. Мне было чертовски страшно. Подумать только! Моя сестра вышла замуж, родила сына, умерла. Вся её жизнь пронеслась у меня перед глазами, и я осела на пол, захлопнув за собой дверь. Газета полетела на пол, а я закрыла глаза руками. Мне сразу вспомнилась Матильда, которая без конца плакала по матери, и только сейчас я осознала, что чувствовала она. Наверное, боль. Разрывающую изнутри, заставляющую разреветься от этого поганого ощущения безысходности. Страх. В моём случае это был страх неизбежности: я знала, что больше не увижу горячо любимую сестру, не смогу её обнять и поцеловать в щёку. Пускай я клялась никогда не вспоминать о своей семье, пускай! Произошло то, о чём мне было страшно подумать; больно и стыдно. Я всегда буду любить тебя.