21/05/70

Мне было шесть лет, когда Лили, ошеломлённая произошедшей ситуацией, гладила меня по спине и пыталась обнять. Говорила самые важные и нужные вещи, шептала что-то красивое и не спешила отпускать меня. Тогда я плакала; тихо, но горько, сдерживая себя изо всех сил. Мать посчитала, что я — отвратительно отродье, отец промолчал, а Петунья попросту поддержала, мол такое чудовище растёт. Лили же была снисходительна: она всячески пыталась успокоить меня, поддержать и, что самое главное, она внушала мне, что я — нормальный ребёнок и слова родителей всего лишь чушь. Я помню все те дни и, кроме того, отчётливо помню с какой ненавистью в глазах меня отчитывали отец и мать. Некогда любимая младшая дочь превратилась в чужого человека за считанные секунды; какой абсурд! Теперь я нередко вспомнила подобное, то и делая, что отдаваясь собственным мыслям. Однажды, когда покойная мать отчитывала меня за не вымытые полы и посуду, что не скрипела от чистоты, случилось что-то жуткое (в её понимании): дверь моей комнаты захлопнулась перед её рассерженной физиономией. Тогда я злилась, кричала в порывах о её неправоте, а она, будучи человеком эмоциональным, кричала о том, чтобы я заканчивала с этим цирком. О том, что я сука — в мои-то шесть лет. Межкомнатная дверь в тот момент велела ей остудиться, чуть было не проехав по лицу, а я же тем временем сидела на кровати, далёкой от дверного проёма. День я не выходила из комнаты, разве что по нужде, но это ни в коем случае не ограничило меня от услышанного: мать ругалась с Лили; последняя продолжала заступаться за меня, не переставая твердить о том, что я ещё ребёнок. Этот разговор не привёл ни к чему хорошему: мама прекратила беседовать с нами, с утра — «доброе утро», вечером — «доброй ночи». Петунья же теперь была любимой дочкой, которая общалась с нами точно так же, как и та самая женщина. Обо всём этом я вспоминала не один раз, пытаясь переосмыслить ситуацию, но ничего на ум не приходило. Я по-прежнему испытывала отвращение к старшей сестре и всё так же проклинала себя за то, что посмела обидеться на Лили. Чувство вины — жуткая вещь. С каждым новым днём, проведённым в школе, я пыталась успокоить себя. Тщетно. В газетах всё чаще появлялись новости об убийстве Поттеров: сначала средства массовой информации полагали, что убийцей был один из орудующих тогда маньяков — Николас Купер. Находили неведомые улики, и даже, кажется, был назначен суд. После сотрудники жёлтой прессы не поскупились написать о том, что глава семейства, Джеймс Поттер, в приступе агрессии убил свою жену, а второе заклятие отскочило в него самого. Очередной выпуск «Ежедневного Пророка» упал чуть ли не на голову Клариссе Роудс — темнокожей гриффиндорке с пятого курса; в тот момент она плела мне косы, о чём-то оживлённо рассказывала и не давала вставить мне слово. Я ловко поймала газету и немедля принялась вычитывать очередную статью. На главной странице красовалась фотография какого-то молодого человека; писали о его скорой женитьбе. Мне это, что очевидно, было попросту неинтересно: какое мне дело, кто и когда женится! Хотя, честно, он был симпатичен. На фотографии. Перелистнув, я уловила знакомое мне имя, и моё сердце встрепенулось: настоящий убийца найден. «ПОШАТНУВШАЯСЯ РЕПУТАЦИЯ ЗНАТНОГО РОДА: СИРИУС БЛЭК» «Близкий друг семьи Поттеров, Сириус Блэк, тридцать первого октября проник в дом, находящийся в Годриковой впадине и ожесточённо расправился с его жителями. Напомним, что ранее обвиняемый Николас Купер был освобождён в зале суда, с Купера сняты все обвинения, в том числе по делу Мелиссы Хэмсворт.» — Симпатичный. Жаль, что теперь его ждёт Азкабан, — бесцветным голосом заключает Клара, заглянув через моё плечо. — Я могу забрать? Ну, газету. — задумчиво произношу я, не отрываясь от разглядывания статьи. — Зачем тебе? Камин топить собралась? Забирай, малышка, мне эта ерунда ни к чему. — Роудс хохочет, закончив с одной косой и переходя к оставшимися прядям волос. Тогда в моей своеобразной копилке под кроватью появился третий выпуск этой пресловутой газеты, содержащий хоть какие-то вести о кончине Поттеров. На тот момент я ещё не знала, что эти бумажки мне понадобятся и я пронесу их сквозь целые годы в одном лишь чемоданчике. К слову, макулатуры скопилось больше чем просто «достаточно».

***

После рождественских каникул, отвратительно проведённых в приюте, я с большей радостью начала учиться. Во-первых, в Хогвартсе тепло и уютно, во-вторых — в приют мне больше не хочется. Лучше я буду разгребать мусор на отработках и писать длиннющие эссе, нежели хоть день проведу в Бристоле. Для меня главное то самое спокойствие, а остальное подождёт. С Минервой МакГонаггл мы неоднократно пили чай: её печенье казалось мне самым вкусным на свете, а когда к нему добавилось малиновое варенье, то я чуть было не сломала ей рёбра крепкими объятиями. Она и впрямь разрешила мне такую слабость, но только наедине, поскольку выделять учеников — плохо и совсем не профессионально, а что касалось варенья — я просто до одури люблю сладкое. В конце концов, в течение этого года она стала для меня родным и близким человеком, который мог и совет дать, и успокоить, и вовремя поставить на место. Профессор заменила мне сестру, за что я ей и была благодарна. Конечно, я не рассказала ей, кого именно она мне напомнила и заменила, я вообще не горела желанием распространяться о своей семье, а о Лили — тем более. Даже когда газеты замяли новость об убийстве Поттеров, я помозговала и твёрдо решила, что раз я Эван — значит Эван, и никакой принадлежности к Лили я (для всех остальных) не имею. Безусловно, спасла наша непохожесть друг на друга; если Петунья и Лили были похожи цветом волос, фигурой, формой лица, то мне от моей ненаглядной достался только цвет глаз и некоторые манеры. Полагаю, я в отца — тот же русый цвет волос, тот же нос, те же губы, даже родинка на щиколотке только у меня, а у сестёр — нет. На самом деле, я не считаю себя красавицей, и вряд ли когда-нибудь ко мне придёт хоть какое-то осознание моей несуществующей привлекательности. Лили всегда была такой живой и яркой, мне всегда хотелось заполучить такую же рыжую копну, те же веснушки, но природа поделилась со мной самым обычным цветом волос, а о веснушках и речи быть не может. Хотя, честно, я ничего не имею против своей шевелюры — хотя ухаживать за такой длиной действительно не самое лёгкое дело. Но я люблю себя такой, какая я есть и искренне радуюсь тому, что хотя бы глазами я похожа на моего самого любимого человека. Однако речь не об этом — мы ведь говорим о МакГонаггл, которая фактически помогла мне выжить после приюта и уж точно помогла со сдачей экзаменов. Я, соответственно, не безалаберна, некоторые предметы мне просто не поддаются, и для того, чтобы подтянуться по защите от тёмных искусств, мне понадобилось много времени и сил. На идеально я не сдала, однако нужный балл всё же заполучила. Жаль, что для этого пришлось пыхтеть над учебникам не один месяц, да и поддержка профессора МакГонаггл сыграла важную роль. Я благодарна ей по сей день и никогда не забуду то, что она стала для меня верным другом, хорошим товарищем и родным человеком.