21/05/70

Близился один из декабрьских вечеров, которым я уже по привычке куталась в тёплый плед, разглядывая маленькие фигуры в чёрных мантиях подле замёрзшего озера. Мысли в голове предательски путались, заставляли говорить непривычно кратко и неточно, вытаскивали из воспоминаний самое потаённое и худшее: горькое сознание погибших надежд и разбитого сердца тяжёлой тёмной массой нахлынули на меня. Я как никогда чётко осознавала всё произошедшее от самых начал и до самого нелепого конца; мне по-детски хотелось заплакать навзрыд, уткнуться в чьё-то сильное плечо и по щелчку забыть обо всём, что мешает свободно дышать, свободно чувствовать, свободно жить. На широком подоконнике, застланном мягким белым ковром, стояла чёрная чашка с недопитым кофе — ещё ранним утром эльфийка принесла на удивление вкусный горячий напиток, но всё же полностью я не смогла осилить его. Рядом с кружкой покоилась маленькая бархатная коробочка — та самая, что послужила причиной моему отвратительному настроению и призывам к совести. Дурно, не понарошку тошно; на удивление противно от самой себя. За плечами покоились самые прекрасные воспоминания за прошедшие годы, которые больше никогда не станут явью; за плечами буря эмоций и теплоты, что где-то правее сердца соседствует с душой. Я устало — вовсе не от работы — прикрыла глаза и полной грудью вздохнула спёртый воздух. Перед глазами по-прежнему стоит лицо Люциуса Малфоя, на котором сияет пьяная улыбка — нет, оскал. Эхом в ушах отдаются его слова, на руках — тяжёлые прикосновения от резких движений, за которыми следует поток нескончаемого сарказма. Мне не за что винить его, мне не за что винить себя — так устроена жизнь, которой мне не удалось познать в полной мере. Что-то внутри всё ещё ноет, сжимая мысли в комок, отчётливо застрявший в горле. Тяжёло вздохнув вновь, я смелюсь открыть глаза, чтобы вновь посмотреть на белоснежный снег, застывшую в лёд воду, ещё не уехавших на Рождество студентов, которые одними лишь телодвижениями вызывают во мне воспоминания школьных дней, а после — натянутую улыбку. Они бегают поодаль большого дерева, из снега лепят маленькие круглые шарики, промахиваются, попадая в старую лавочку, хватают друг друга за руки и падают в мягкий белый ковёр, не забывая кутаться в мантии, что едва греют. Ошибочно кажется, что мне вовсе не двадцать два, а ближе к пятидесяти; что у меня под глазами уже морщины от наступающей старости, а в голове плёнкой воспоминания о прожитой жизни — совершенно нудной, неинтересной, не имеющей если не цели, то одного лишь смысла, который извечно ищет абсолютно каждый. Однако эти думы и впрямь являются ошибкой: мне лишь двадцать два года и я, подобно другим, пытаюсь отыскать кладезь здравого смысла и несколько мечт, которыми я могла бы жить. Казалось бы, только вчера я фантазировала приход маленького Гарри в наш общий дом, мечтала о наивной любви, грезила о доме, а сейчас, когда я получила и потеряла многое, уже не в силах отыскать хотя бы одну пресловутую мечту, хотя бы одну эту чертову цель. Во мне живёт желание убежать отсюда подальше, оставив этот одним из многочисленных воспоминаний, но что-то держит так сильно в тисках, не отпускает наружу, не выставляет на дверь. Я не знаю, что мне нужно думать: о судьбе, которую не выбирают или о том, что я глупа как маленькое дитё, которое и знать не знает, в чём нуждается. Однажды Поппи Помфри сказала, что я должна быть счастлива лишь потому, что имею честь жить, а не существовать; что рядом моя маленькая семья, которая наложила на меня обязанность быть рядом и защищать от любых ненастий. Мадам Помфри не шуточно уверена в том, что только Мерлин даровал мне Гарри, а я лишь отшучивалась, не до конца понимая, что ждёт нас дальше, но в чём-то Поппи всё же была права. Отчасти я счастлива. Не смотря на Люциуса Малфоя, который так быстро появился в моей жизни и так же быстро исчез; не смотря на ушедшую, абсолютно никчемную, влюблённость; не смотря на то, что сейчас нет рядом человека, который поддерживал и оберегал всё детство, а после даже не успел, не смог, не осмелился попрощаться. Я плотнее закуталась в вязаный плед и медленно опустилась на заправленную постель, свернувшись клубочком на пуховом одеяле. На тумбочке догорала розовая свеча, за которой я наблюдала больше двадцати минут, а после погрузилась в крепкие объятия сна. О последовавших затем двух ночах в голове отложились лишь смутные ощущения слабости и давящей со всех сторон тишины. С начала ноября месяца болезнь, названия которой я так и не знала, отступала понемногу, и сейчас, кажется, вовсе перестала беспокоить меня. В силу своей усталости я могла припомнить лишь некоторые ощущения, которые так долго следовали за мной каждый ясный день и каждую тёмную ночь, отодвигая сладкие сновидения на задний план. В лазарете я лежала почти без единой мысли в голове, лишь чётко ощущая, что нахожусь в просторном холодном помещении на маленькой скрипящей кровати, на край которой изредка садился Гарри или профессор зельеваренья, Поппи же предпочитала сидеть на кушетке рядом, изредка придерживая мою руку. Я не ощущала течения времени — всё, что я знала, — как день сменялся ночью и как ночь сменялась днём. Если кто-нибудь из моих посетителей проходил в лазарет, то я отлично понимала, кто именно был — если дверь скрипела долго, а после закрывалась без шума, то это обязательно был Альбус Дамблдор; если дверь закрывалась с хлопком, а шаги вошедших были слышны по всему замку, то это точно был Гарри и его друзья; если дверь закрывалась без скрипа, сохраняя тишину, а шаги вошедшего были подобны моему дыханию, то это абсолютно точно был Северус Снейп. Реже всего именно зельевар навещал меня, однако его приход с некоторых пор волновал меня больше всего. Я чувствовала, что мои вопросы раздражали его: он неохотно отвечал или не отвечал вовсе, однако в один день он всё же говорил со мной. Я не знала, что сподвигло его к этому, но была по-ребячески рада слышать голос этого мужчины. Недовольный тон присутствовал в лазарете больше пяти минут, а по приходу мадам Помфри зельевар резко замер, тихо попрощался и отправился прочь, словив напоследок одобряющую улыбку Поппи. Я и понятия не имела, что это значило, но голос его магловской записью с радио запомнила, кажется, на всю жизнь. Он без споров и сомнений до одури нравился мне, и каждый раз, когда Северус отворял тяжелые двери больничного крыла, моё сердце вздрагивало. Нет, я не была наивной первокурсницей, которая могла бы оценить его, наверное, бездонные глаза и прекрасные руки, его походку и лицо; всё, что я так с нетерпением ждала, — его голос, действующий как успокоительное для головной боли. Однажды, когда мне стало гораздо лучше, ко мне пришел Альбус Дамблдор, который просидел на стуле возле моей больничной койки больше часа. Старик говорил о сущей ерунде, весьма странно шутил, но всё же вызывал улыбку. Мы обменивались совершенно глупыми фразами, и когда он увидел искреннюю улыбку на моём лице, то заговорил о более серьёзных вещах — о тех, что никак не относились к шуткам про сладости, медовуху и его старого друга: — Мисс Эванс, — на выдохе произнёс тот, положив свою тёплую ладонь на мою холодную бледную руку, — я сожалею, что мне приходится говорить об этом сейчас, но я вижу, что Вам гораздо лучше. Министр настаивает на том, чтобы после Рождества нашу школу посетили несколько выпускниц академии при Святом Мунго. Мадам Помфри и впямь не повредили бы волшебницы с полным багажом знаний. Вы не хотели бы занять пост профессора искусствоведения? Мадам Стоун как раз решилась уволиться… Мне ничего не оставалось кроме как кивнуть; идти было и впрямь некуда, поскольку этот Дож здорово подпортил моё дело, да и бросать Гарри одного после всех событий мне совершенно не хотелось. Искусствоведение для меня всегда было чем-то непонятным: этот предмет я не посещала вовсе, изредка помогая миссис Стоун с уборкой кабинета, этим же зарабатывала оценки. Впрочем, как мне помнится, учеников мало интересовали такие глупости и они предпочитали отпрашиваться. Не знаю, насколько сильно изменилось поведение нынешних студентов, но, сидя за столом уже в своих покоях и штудируя нужную литеру, что-то мне подсказывало, что за эти годы изменений не последовало. Утром, двадцать седьмого декабря, я проснулась совершенно здоровым человеком, которого более не беспокоили головные боли, высокая температура и чувство тошноты. Ровно в семь ноль ноль я взглянула на настенные часы и широко улыбнулась — первый раз искренне за пролетевшие два месяца.

***

Северус Снейп носом зарывается в мягкую подушку, слабо отдающую дорогим парфюмом, сжимает длинными пальцами тяжёлое чёрное одеяло, пытаясь урвать несколько лишних минут спокойствия. Полной грудью вдыхает, улавливая запах горького апельсина и имбиря — он наизусть знает запахи, во время работы принюхиваясь к самым вкусным и самым отвратительным. Профессору Снейпу не до любимых ароматов: большинство ему не нравятся абсолютно, а о других он и не задумывается. Голова занята другим, более важным и нужным. Профессор и сам до конца не осознаёт, почему к «важному» и «нужному» относит разговоры с Дамблдором о какой-то ерунде. Какое ему, чёрт возьми, дело до этой пресловутой Эванс? К чему старик норовит возложить обязанность наблюдать за тёткой Поттера именно на него? Неужто Дамблдор и впрямь думает, что ему это интересно? Сначала маленький мальчишка, до одури похожий на Джеймса, а теперь молодая неумеха, у которой всё валится из рук. Северусу наплевать на Маргариту и на младшего Поттера, собственно, наплевать тоже. Зельевару хочется так думать и с каждым разом, когда ему на глаза попадается мальчишка, напоминающий о любимой женщине, он раздражается ещё больше: не то от самого Гарри, не то от самого себя. Крепче сжав в руке уголок одеяла, мужчина переворачивается на спину и принимается разглядывать высокий потолок. Вторую ночь он находится в доме Малфоев; вторую ночь он без интереса глядит в потолок и ни о чём не думает. Эти балы, на которые Люциус высылает приглашения, порядком осточертели: надоевшие лица и фигуры появляются на глазах, крутятся рядом в дорогих нарядах и лживо улыбаются. Слишком привычно и вычурно. Единственное, что спасает в этой ситуации — женщины, оказывающиеся в его постели. — Идиот, — в пустоту бросает зельевар, прикрыв глаза и сбросив с себя одеяло. Профессор Снейп не понимает, откуда взялась Маргарита и почему у неё всё те же глаза, в которые он был влюблён; ему совершенно неясно, почему она жива и отчего Лили никогда не говорила о ней. Северус по-прежнему потерян и запутан — ему обязательно нужно узнать все детали, которые не дают долгожданного покоя. Мужчина с точностью знает, что чего-то недоговаривает Дамблдор и чего-то не понимает он сам. Вздохнув полной грудью, Снейп в кромешной темноте видит лицо Эванс, и мягкая ткань под его пальцами скрипит; зельевару жизненно необходимо вычеркнуть из своей жизни все связанное с Поттерами, но перед этим ему нужно узнать хотя бы часть неизвестной истории.