Всё, что хочешь

      Каждая встреча в нашей жизни оставляет отпечаток на нас самих. Он может быть заметен, как, например, встреча с любовью всей жизни; или незаметный, который, может, и не добрался до глубины души, но определённым образом поменял наше будущее. В жизни всегда так, как бы ты не хотел, как бы ты не кричал, что строешь своё будущее сам, на тебя всё равно влияют извне.              Хёнвон был всегда тряпичной куклой, на него всегда влиял кто-то, он никогда не пытался строить свою жизнь сам. Пока его толкали, перевозили с дороги на дорогу, он слушался. Его это устраивало. Многие могут называть его марионеткой, но, пока его маленькие желания совпадали с интересами кукловода, его всё устраивало.              Эта встреча, может, и не входила в планы кукловода, но она определённо была не случайна.              Хёнвон не виделся с Чангюном около пяти лет и, честно, им не стоило вообще встречаться. Но об этом они подумают намного позже, когда уже ничего изменить будет нельзя.              Пять лет назад, в результате конкуренции, компания отца Хёнвона полностью разорила компанию семейства Им. Были замешаны даже грязные способы. После этого Чангюн с матерью уехали жить в Израиль, а Че даже не успел попрощаться. Они дружили практически с младенчества, и вот так их дружба оборвалась.              Хёнвон не мог поменять ничего ни тогда, ни сейчас. От этого он чувствовал себя виноватым. И эта вина поднялась на поверхность и выпустила свои скользкие щупальца, когда совершенно неожиданно они встретились.              — Привет! Давно не виделись, — голос Чангюна, кажется, стал ещё ниже. За пять лет он почти не изменился, только волосы выкрасил в пепельный. Он поприветствовал Хёнвона так, будто не его отец разорил бизнес семьи Им. Вина сильнее сжала кости Че.              — Пять лет прошло, — попытался улыбнуться шатен, но вышло немного криво. — Когда ты вернулся? Я думал, ты в Израиле.              — Был, но из-за некоторых дел пришлось вернуться, — Чангюн спокойно пожимает плечами. Он говорит так, будто совсем не помнит, что произошло между их семьями, но такое невозможно забыть. — Ты сейчас занят, или мы можем куда-нибудь зайти выпить?              — Можем выпить, — кивает Хёнвон, совсем немного расслабляясь.       

***

             Хёнвон был рад отвлечься. Они пришли в круглосуточное кафе с приятной, даже можно сказать, пижамной атмосферой. Чангюн рассказывал о своей жизни в Израиле, о том, как их семья налаживает там новый бизнес, рассказывал всё, что произошло у него за эти пять лет. Хёнвон был благодарным слушателем, и ещё он был благодарен, что младший не задал ни одного вопроса про жизнь его самого. Он не хотел бы делиться, грузить его своими проблемами.              — Ты начал новую жизнь, — Че вздыхает, проводя пальцем по краю чашки. — А я всё также топчусь на одном месте.              — Если выбирать, то я бы предпочёл серое повторение одного и того же, чем то, что произошло в моей жизни.              — Тут ты прав, — кивает Хёнвон. — Но хочется вырваться из этого круга.              — Я думаю, сначала нужно подумать, куда ты хочешь вырваться, а потом уже делать попытки, а то можно оказаться неизвестно где, — Чангюн говорит тихо, немного прикрыв глаза. Хёнвон не может не заметить, что тот теперь кажется взрослее.              — Ты допил? Я хочу выйти погулять, — Хёнвон резко меняет тему. Он не хотел оставаться в помещении долго, потому что ночной воздух лечил его душевные раны. Потому что ночной воздух создавал ощущение свободы.              — На самом деле, я хотел бы побыть ещё с тобой, Хёнвон-хён, но у меня завтра дела, а уже поздно. Давай потом когда-нибудь встретимся опять? — Им слегка всполошился, поднимая руки вверх.              — Ах, — Хёнвон немного поник, но задерживать младшего он не имел права, — ладно, тогда можешь дать мне свой номер?        — Сейчас, — Им быстро корявым почерком нашкрябал номер на салфетке. — Надеюсь, мы сможем встретиться до того как я улечу обратно в Израиль.              — Надеюсь.              Хёнвон оплатил их кофе и, уже выйдя из кафе, проводил Има до перекрёстка, а потом повернул в другую сторону. Он не собирался домой, планировал ещё немного погулять по засыпающему городу.              Мимо него проносились редкие машины. В переулках гасли фонари, чтобы не мешать жителям соседних домов. Он бродил и бродил. Ветер пробивал до костей и, неплохо было бы, если бы Хёнвон превратился от этого в льдину. Просто замёрз бы, не умер, а просто замер, а когда все эти беды закончатся, его бы разморозили. Было бы намного легче.              Он, не заметив за своими размышлениями, зашёл в не самую благополучную часть города. И, в отличие от того места, где он встретился с Чангюном, здесь было больше людей. Наркоманы, проститутки и бомжи были на каждом углу. И Хёнвон уже хотел повернуть, но чьи-то руки затащили его в очередной переулок. Он и пискнуть не успел.              Че оказался зажат со всех сторон. Пять крупных мужчин против худого и слабого его. Разговор был короткий. Его вообще не было. Первый удар пришёлся в живот. Хёнвон согнулся пополам, и тут же на его спину обрушился еще один удар. Он упал. Нужно было кричать, звать на помощь, но открыть рот вдруг стало чертовски сложно. Он не мог даже нормально вдохнуть. А тем временем в ход пошли ноги. Били сильно, и шатену казалось, что все его внутренности сейчас лопнут, разорвутся.              Больно. Очень больно. Он не может. За что ему всё это? Что он такое сделал в прошлой жизни?              Ответа Хёнвон не знал, как и не знал, как начать защищаться. Удары приходились по рёбрам, животу, лицу. Его определённо хотели раздавить, как какого-то червяка. Он был червяком под ногами всех. Его давили постоянно. И это сравнение было самым точным.              То ли от потери крови, то ли от ещё чего он отключился. Просто закрыл глаза и, кажется заснул. Голоса отдалились.              

***

             Очнулся он уже в слишком яркой больничной палате. Глаза болели, будто этой ночью и их пытались раздавить. Первое время Хёнвон мог только бегать взглядом по потолку, не в силах пошевелить даже губами, чтобы позвать кого-нибудь. А потом он почувствовал боль. Разрывающую боль во всём теле. Он, кажется, закричал от этой боли. Он не помнит. Боль пеленой заслонила разум.              На его крик и прибежала медсестра, тут же вколов успокоительное.       

***

             Хёнвон в больнице уже неделю. У него были сломаны пара рёбер и вывихнута рука, сломана жизнь и вывернуты чувства. Каждый день к нему приходил Минхёк, и, раз в пару дней, его навещала мама.              Хосок так ни разу и не пришёл. И лучше бы и дальше не приходил, потому что Хёнвон выглядит ужасно, потому что Хёнвон сломлен, но склеен любовью, которая его окружала всю эту неделю. Если придёт Хосок, то клей растает за секунды.              Но молитвы его не были услышаны. Как всегда ослепительный, Хёнвон продолжает акцентировать на этом своё внимание, Шин пришёл к нему. В руках у него был небольшой букет пионов. И, хоть это и было невидимым, в его руках было хрупкое исцеление Че.              Шатен только отвёл взгляд, потому что он изуродован, потому что сейчас он не может смотреть на такого красивого Шина.              — Неделя прошла, ты так и не рассказал полиции, что произошло, — голос у него мягкий, обманчиво мягкий. Хёнвон не купится на это ещё раз.              — Я должен был сначала поговорить с тобой, — Че упрямо смотрел в противоположную стену. В принципе, ничего не изменилось — он также делал и дома, когда Хосок приходил пьяный или обкуренный.              — Со мной? — тот только удивлённо приподнинял брови, ставя цветы в вазу на тумбочке рядом с кроватью Че.              — Да, — младший потянулся за телефоном. Когда он немного пришёл в себя, он проверил первым делом телефон. Одно входящее сообщение от того неизвестного: «Твоя смерть — лучший подарок».              — Что это?              — Прочитай всю переписку.              Блондин взял в руки телефон. Читая, у него кровь стыла. Он понял, почему этот упрямец не захотел открывать дело, не поговорив с ним. Это касалось их обоих. Хёнвон должен был умереть неделю назад в том переулке, а самому Хосоку также грозит смертельная опасность.              — Я понял тебя.