Отпусти меня (Продолжение "Невесты для гея")

4 года назад

      Татьяна Николаевна знала, что разговор предстоит сложный. Но знала - он не откажет. Не может отказать, не имеет морального права. К разговору ее подтолкнула Кристина.       — Его никуда не берут на работу. Он теперь никому не нужен, — всхлипывала девушка в трубку, никак не желая смириться с тем, что ее парень, а скоро, возможно, муж, рискованной профессией которого она хвасталась подругам, теперь самый обычный заурядный человек, к тому же безработный.       — Но, милочка, насколько я знаю, его нога еще не восстановилась. Лучше пусть едет на курорт, поправит здоровье. Страховку он получил приличную. Да и накопления, я уверена, у него остались. Последний кусок хлеба не доедает. Так что я не разделяю твоего беспокойства, — женщина еле сдержалась от замечания, что ее бедовому сыну не стоило бросать престижный университет ради того, чтобы крутить сальто. Нужно было учиться на инженера, а не убиваться на мотоцикле. Хотел красивой жизни, хотел риска? Пусть теперь прочувствует последствия своего бунтарства. Не слушал мать, поступал наперекор? Вот и сиди без профессии и работы.       — Вы его просто не видели. Он подавлен. Такое ощущение, что его мысли где-то далеко. Он даже иногда не слышит меня. Представляете, он повесил ее портрет, — всхлипы Кристины стали еще громче. — Он скоро сделает алтарь и начнет ей поклоняться. Если бы вы знали, как мне больно!       — Эта дрянь и после смерти умудряется рушить мою семью! — с еле сдерживаемой ненавистью выдохнула женщина. — Прыгнуть в койку к мужчине, которого знаешь без года неделю, из постели его же брата! Я искренне не понимаю, чем она так вскружила голову Никки. Господи, прости меня грешную, но я рада, что она разбилась. Пусть земля ей будет пухом. Кристина, я каждый день молюсь, чтобы это наваждение оставило его.       Татьяне Николаевне нравилась Кристина: образованная, красивая девушка, которая умеет себя правильно подать, не обделенная материально — у родителей Кристины был бизнес, небольшой, но приносящий стабильный доход. Почему бы не принять ее в семью в качестве невестки? Тем более, она умудряется мириться со всеми закидонами ее сына.       — Прошу вас, Татьяна Николаевна, умоляю, помогите ему. Я одна его не вытяну, — девушка пыталась держать себя в руках, но ее голос срывался, и слова получались невнятными.       — Я же не могу вести его за ручку и устраивать на работу. Простите, я бы помогла, но как?       — Прошу вас, вы же мудрая женщина, вы что-нибудь придумаете, — в трубке раздались рыдания. — Простите, я не могу больше. Мне тяжело говорить.       Через несколько дней после разговора с Кристиной Татьяна Николаевна, поднявшись в свою оранжерею, куда кроме нее никто не заглядывал, нашла нужный номер и быстро, словно боясь передумать, поднесла телефон к уху.       — Рома, мне нужна твоя помощь.       — Это я понял. Ты просто так не звонишь, — от приятного бархатистого голоса у Татьяны Николаевны сжалось сердце. Так было всегда, когда она слышала его. Годы ничего не изменили.       — Возьми Ника к себе работу, — это прозвучало как требование, а не как просьба.       — Танечка, помнится мне, ты просила взять к себе Женю. Я согласился. Но вот каскадер в юридической фирме мне ни к чему.       — Просто возьми его к себе. Я же не прошу устраивать его юристом. Неужели у тебя нет других должностей?       — Я не думаю, что парень согласится перекладывать бумажки с места на место, понимая бессмысленность этого процесса. Причем полагаю, он не имеет ни малейшего представления о твоей просьбе. Вечно ты просишь за своих детей, не удосуживаясь поинтересоваться сначала у них, нужно ли им это.       — Ник не только мой, — довольно резко оборвала собеседника Татьяна Николаевна.        — И ты этим все время пользуешься. И вспоминаешь о моем отцовстве только тогда, когда тебе от меня что-то надо.        — Ты должен радоваться, что я дергаю тебя не слишком часто, — в голосе Татьяны Николаевны слышалось возмущение. — Вопрос действительно очень серьезный. Ник совсем один, работа поможет ему отвлечься от плохих мыслей.       — И как ты себе это представляешь? Здравствуй, Коля, я твой папа. Ни с того ни с сего заявился к тебе и зову работать вместе. Это же смешно.       — Видимо, разговора у нас не получится.       — Начнем с того, что такие вопросы по телефону не обсуждают. Может, при личной встрече мы бы пришли к согласию.       — Неужели ты хочешь приехать? — скривила губы Татьяна Николаевна.       — Я нет. А вот ты можешь встретиться со мной и обсудить судьбу нашего сына. Если для тебя это действительно так важно.       — Ты предлагаешь мне лететь в Москву, даже если это может оказаться напрасным?       — Именно так, Таня. Ты все поняла правильно. А теперь прости, но я очень занят.       Как же ей было тяжело признать поражение. В первый раз человек, из-за которого ее жизнь пошла не так, как мечталось, отказал. Она запустила пальцы в волосы. Он хочет, чтобы она приехала? Вряд ли. Скорее всего, рассчитывает на ее отказ. Это позволит ему козырять тем, что ей на самом деле сын не настолько нужен, как она пытается показать. Романа она не видела уже лет пятнадцать. Он перестал приезжать в родной город после смерти своей матери. И это было к лучшему. С каждым годом Ник все больше походил на своего отца. Даже пресловутая горбинка на носу была такая же. В каждом движении сына, в его жестах, в его озорной, непосредственной улыбке, в его непростом характере она видела Рому — парня, которого любила до безумия и который предал ее. Ей было понятно, что окружающие не слепы. В лицемерном «Как же Ник похож на свою бабушку!» она читала «Мы знаем, что ты его нагуляла, и нетрудно догадаться с кем!». Прямо, конечно, никто ничего не говорил. Но некоторые иногда шутили о «сходстве» Ника и Жени, и это было очень болезненно.       Всю неделю она ходила как в воду опущенная, прокручивая в голове возможные варианты развития событий, потом сообщила Алексею Викторовичу о срочной командировке в Москву. Муж проводил ее в аэропорт, расцеловал на прощание, выразил надежду на ее скорое возвращение. Ведь дома без Женьки, который переехал в город поближе к работе, будет совсем скучно. Хорошо, хоть Галина может составить компанию вечером за чаем.       Москва встретила Татьяну Николаевну неприветливо. Было ветрено и холодно, холоднее, чем в их южном городке, и женщина, морщась, накинула капюшон своей длиннополой дубленки, пытаясь защитить уши от ветра. Весть о том, что Татьяна летит в Москву, Роман воспринял с безразличием. По крайней мере, он не выразил никаких эмоций, просто обыденным голосом продиктовал адрес своего офиса. Зря она искала его глазами в зале прилета. Глупо было надеяться, что он встретит ее цветами и смущенной улыбкой. Да хоть и без цветов. Глупо надеяться, что у него остались к ней какие-то чувства, кроме, возможно, чувства вины, которое и заставляло его помогать ей все это время. Она все же позвонила, чтобы сказать, что уже прилетела, на что он приглушенным и, как ей показалось, раздраженным голосом ответил, что занят, и посоветовал взять такси, чтобы добраться до офиса.        Офис располагался в восемнадцатиэтажном бизнес-центре с зеркальными фасадами цвета бутылочного стекла и занимал три этажа с седьмого по десятый. Поэтому приемную Татьяна Николаевна нашла не сразу. Всю дорогу в такси она представляла себе встречу с мужчиной из прошлого. Как он будет себя вести? Просто как старый знакомый? Или вообще как посторонний? Какой он сейчас? Одновременно ей хотелось увидеть его и она боялась разочароваться: в ее памяти он был крепким, сильным и опасным, как хищник, молодым человеком, с волевым, мужественным лицом, жгучими карими глазами, которые словно черные дыры втягивали ее туда, где кроме него никого не существовало. Время беспощадно. Теперь у него могло быть мягкое объемное брюшко, как у ее супруга, двойной подбородок, глубокие борозды морщин и огромная лоснящаяся лысина. Тогда, наконец, увидев его, она поймет, что мужчины, которого она любила, больше нет. Тогда она перестанет каждый раз переживать и собираться с мыслями перед звонком ему. Он останется просто отцом ее ребенка, просто ошибкой молодости.       В приемной, светлой и просторной, она увидела молодую секретаршу, которая с приветливой улыбкой поздоровалась с посетительницей и, сообщив, что Романа Михайловича нет на месте, предложила чашечку кофе. Когда секретарша подошла к шкафчику, где стояли сервизы, несколько сортов чая и кофе, а также сласти, Татьяна Николаевна скользнула взглядом по ее упругим формам, оценила длину и стройность ее ног и безупречную талию. Женщина подумала, что критерием для ее устройства на работу были не только профессиональные навыки. Как пить дать, она выполняет еще и функции, выходящие за рамки должностной инструкции. Татьяну Николаевну посетила догадка, что Роман позвал ее в Москву лишь для того, чтобы уязвить ее самолюбие. Он не встретил ее. Он заставляет ждать себя. Он говорил с ней так, будто делал одолжение, будто она отрывает его от дел первостепенной важности. Конечно же, он хочет, чтобы она почувствовала себя в положении ничтожной просительницы. Секретарша поставила перед Татьяной Николаевной чашечку кофе и вазочку с конфетами. Женщина пригубила из чашки. Кофе оказался слишком крепким. Ей было неуютно: кожаный диван, на котором она сидела, казался слишком неудобным, а журналы, лежавшие стопкой на небольшом столике из массива, слишком скучными. Татьяна Николаевна поглядывала на круглые серебристые часы, висевшие на стене. Она успела досконально рассмотреть и фактуру стен, и высокий фикус в деревянной кадке, которому бы не мешало подрезать пару засыхающих листиков, и далеко не дешевую мебель, и небольшие потертости на диване, и даже родинку на шее секретарши. Ей стало казаться, что он придет только в конце рабочего дня для того, чтобы помучить ее. Прошло чуть больше часа, когда Роман Михайлович вошел в приемную.       — Дашенька, у нас все спокойно? — поинтересовался он у секретаря.       — Да. У вас посетительница, — она повела глазами в сторону дивана.       Татьяна Николаевна бросила взгляд на вошедшего, и хотя она все время жила мыслью, что все осталось в прошлом, сердце у нее екнуло. Он почти не изменился, только между бровей залегли две глубокие складки, да волосы на висках стали отливать серебром. Такой же высокий и широкоплечий, с прямой осанкой. Все тот же хищник, только теперь величественный.       — Одевайся. Поехали.       Татьяна Николаевна опешила. Как только она не представляла себе их встречу, но о таком и подумать не могла. Он не поинтересовался, ни как она долетела, ни как добралась до офиса. Никаких предусмотренных правилами хорошего тона знаков внимания. Да и смотрел он на нее безо всякого интереса, будто видел по нескольку раз каждый день.       — Ты мне? — спросила она удивленно. — Куда поехали?       — Туда, где мы сможем поговорить. Ты ведь за этим прилетела?       Татьяна Николаевна сняла с вешалки дубленку, надела, но застегнуть пуговицы не успела. Роман Михайлович бесцеремонно поторопил ее:       — По дороге застегнешься. Поспеши.       Она еле поспевала за ним по коридору. Уязвленная и обиженная, она тысячу раз успела пожалеть, что была сейчас здесь. На лифте они спустились в подземный паркинг, где стоял его серебристый «фольксваген». Дверь машины своей спутнице Роман Михайлович все же открыл. Всю дорогу они ехали молча. Когда машина остановилась на парковке у элитной высотки, Роман повернулся к еле сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, женщине:       — Я скоро вернусь, — и вышел из машины.       Татьяна не понимала ничего. Зачем куда-то ехать, если можно было спокойно пообщаться в кабинете. Но спорить и ссориться не хотелось: слишком велик был страх вернуться домой ни с чем. Если раньше она тешила себя надеждой, что их роман для него что-то значил, что он любил ее по-настоящему, что он вспоминал о ней с чувством сожаления, то теперь эта надежда дала трещину. В его жизни все прекрасно сложилось и без нее.       Минут через пятнадцать он вернулся. Серое пальто он сменил на темно-зеленую бесформенную куртку, дорогие брюки на потёртые джинсы, а в руках нес большой пакет.       — Там, куда мы поедем, прохладно. Я взял плед, чтобы ты не замерзла, — пояснил он.       — А куда мы едем? — с беспокойством поинтересовалась Татьяна.       — В мой загородный дом. Ты голодна? Может, в кафе по пути?       Женщина покачала головой и отвернулась к окну. Она с самого утра ничего не ела, если не считать той чашки отвратительного кофе и пары карамелек. Но ей хотелось покончить со всем быстрее. Они могли поговорить в офисе, могли в квартире, могли просто за столиком в ресторане. Зачем ехать к черту на кулички? Может, он боялся разговора на работе из-за непредсказуемости ее реакции. Не хотел, чтобы подчиненные узнали то, что их не касалось. А дома у него вполне могла быть семья. Она ведь никогда не интересовалась, женат ли он, есть ли у него дети. Просто ставила его перед фактом, что нужно сделать, а он без лишних слов выполнял ее просьбы. Она прикоснулась лбом к холодному стеклу - усталость взяла свое - и вскоре задремала.       Проснулась женщина оттого, что стукнулась головой, когда машина слишком резко притормозила у высокого каменного забора, за которым возвышались голубые ели.       — Я не специально, — извинился Роман, видя, как она потирает ушибленное место рукой. — В машине посиди пока. Я снег расчищу.       — Нет, я с тобой. Насиделась за сегодня, — Татьяна открыла дверь и решительно вышла на морозный воздух.       — Как знаешь. Постой хотя бы здесь. Иначе в сапоги снега наберешь.       Он сам провалился в снег. Снег налип на джинсы, забивался в ботинки. Хорошо, что здесь в доме была одежда, и он сможет переодеться. Мысленно ругая себя, что так не вовремя дал отпуск Егору, присматривающему за домом, Роман, стараясь делать шаги пошире и высоко поднимать при этом ноги, чтобы не загребать снег, добрался до крыльца. Включил фонарь над входной дверью, под ней оставил пакет. И, взяв широкую деревянную лопату, прислоненную к стене у порога, принялся расчищать узкую дорожку к дому. Он старался справиться побыстрее, чтобы эта упрямица вконец не закоченела. Когда он расчистил путь до машины, бросил взгляд на Татьяну. Та стояла на том же самом месте, кутаясь в дубленку и постукивая сапожками, пытаясь согреться.       — Пойдем, — буркнул он ей, и она молча поплелась за ним.       Татьяна думала, что перед ее глазами предстанет нечто грандиозное. Судя по офису, Роман Михайлович все делал с размахом. Но нет. На заснеженной площадке, поросшей голубыми елями и кустарниками, гнущими свои ветви под тяжестью снега, стоял скромный бревенчатый домик. Она осторожно поднялась по запорошенным ступенькам, боясь поскользнуться. Роман постучал ногами, отряхивая с них снег, отворил дверь и занес пакет в дом. Татьяна вошла следом.       — Не разувайся, — предупредил он. Сам же снял вымокшие насквозь ботинки и носки, закатал штанины джинсов и сунул ноги в тапочки. Он провел женщину в дверь справа, и они оказались в большой комнате с камином, кроватью у стены, застеленной цветастым китчевым покрывалом, простым деревянным столом, сколоченным из досок, парой стульев, нелепыми занавесками в голубой цветочек. Не дом бизнесмена, а жилище деревенской бабушки. Дом был стылым, здесь было не намного теплее, чем на улице. Роман придвинул кресло-качалку к камину.       — Садись, сейчас затоплю, и станет уютней.       Татьяна, брезгливо морщась, села в кресло. Давно она отвыкла от простоты, граничащей в ее понимании с нищетой. Роман достал из пакета пушистый плед и укутал ее ноги, затем взял из старой оцинкованной выварки, стоящей у камина и наполненной дровами, несколько поленьев и принялся разводить огонь. Вскоре запахло костром, и женщина инстинктивно протянула замерзшие руки к огню. Она боялась, что ее дубленка пропахнет дымом, но знала, что если снимет ее, то закоченеет.       — Подожди, я сейчас.       «Как будто мне есть, куда идти» — подумала женщина, разочарованно оглядывая обстановку, которую обозначила, как убогую.       Минут через пять Роман вернулся, неся в руках огромную кружку.       — Это глинтвейн. Выпей и согреешься.       — Может, все-таки объяснишь, к чему все это? — принимая горячий напиток из его рук поинтересовалась Татьяна.       — Ты же знаешь, что разговор нас ждет не простой. А здесь я буду уверен, что ты с твоим дурацким характером никуда не сбежишь, пока мы не придем к какому-нибудь решению.       Татьяна маленькими глоточками отпивала пряную жидкость, чувствуя, что постепенно согревается. Мужчина уже снял куртку, оставшись в бежевом свитере.       — Не против, если я выключу свет? В целях экономии. Не книги же мы будем читать, — улыбнулся он, впервые за все время, что она его сегодня видела. И не дожидаясь ее ответа, щелкнул выключателем.       — А что мы будем делать? — с некоторой опаской спросила Татьяна.       — Разговаривать. Мы ведь только за этим здесь.       Она держала в руках уже пустую кружку, вглядываясь в огонь. Он присел рядом, накрыв своими ладонями ее руки.       Она подняла на него удивленный взгляд.       — Я всего лишь забираю кружку.        Приняв кружку из ее рук, Роман не унес ее, а поставил рядом с креслом.       — Ты не хочешь снять дубленку? Уже тепло, — он поднялся и, взяв кочергу, поворошил дрова в камине, отчего взвились золотисто-красные искры.       Татьяна поднялась с кресла и стала расстегивать дубленку. Мужчина тут же оказался рядом.       — Позволь помочь. — Он встал за ней, и как только дубленка соскользнула с ее плеч, подхватил ее, но не повесил на вешалку в прихожей, а небрежно швырнул на кресло.        Приобняв Татьяну за плечи, он склонился и тихо, прямо на ухо произнес:       — А теперь скажи мне, только честно, какого черта ты приехала? Не лги ни мне, ни себе.       Татьяна повела плечами, пытаясь скинуть его руки:       — Ты же знаешь зачем.       — Я-то знаю. А ты?       Он резко развернул ее к себе лицом. Одна рука крепко удерживала ее под спину, а другая скользнула к шее, сжав до боли.       — Что? Что ты… — Татьяна не успела договорить, он закрыл ее рот поцелуем. Она напрягла губы, пытаясь сжать их, ее кулаки уперлись в его грудь, отталкивая, в ответ его рука сдавила ее затылок, прижимая ее голову, не давая отстраниться. Татьяна чуть не вскрикнула, когда он ощутимо прикусил ее нижнюю губу, будто давал понять, что сопротивляться не стоит, но тут же нежно втянул ее, посасывая и лаская языком.       Оторвавшись от рта женщины и вглядываясь в ее лицо, он хрипловато выдохнул:       — Ты хотела увидеть меня. Ты приехала не из-за сына.       Она собралась возразить, устыдить его, урезонить, но он снова занялся ее ртом. Теперь он действовал нежнее, его теплые пальцы ласкали ее шею, другая рука сместилась на талию, но недолго задержалась там, оказавшись вскоре на ягодицах. Она хотела оттолкнуть его, но не могла: это уже был тот самый Ромка, от которого она теряла голову, будто не пролетело этих тридцати лет. Ее руки скользнули под его свитер. С удивлением она отметила, что его мышцы такие же крепкие, никакого пухлого живота, все такой же рельефный пресс. «Следит за собой» — с чувством, похожим на зависть, подумала она.       — Сними его, — шепнул он ей на ухо, попутно целуя ее в шею и дразняще проводя языком за мочкой.       Она покорно потянула его кашемировый свитер вверх, и вскоре он оказался там же, где и дубленка. Она смотрела почти с восхищением на его красивый торс. «Он все так же чертовски привлекателен» — ее пальцы скользили по его широким плечам, по груди, оставляя за собой мурашки, как физическое подтверждение того, что ее легкие прикосновения приятны ему. Подхватив ее, словно она была Дюймовочкой, он отнес ее на кровать.       — Скажи мне, сколько женщин здесь побывало? — спросила она с горечью, хотя имела ли она право ревновать?       — Не поверишь, но ты первая переступила порог этого дома. До тебя сюда заглядывали только мыши и Егор. Но мышей я периодически травлю, а укладывать в кровать Егора у меня и в мыслях не было.       Он справился со всеми пуговицами на ее блузке и когда начал снимать ее, Татьяна вдруг испуганно схватилась за шелк, пытаясь натянуть ее обратно. Сейчас он освободит ее от кружев бюстгальтера и увидит далеко не упругие, повисшие как два мешочка груди, а блузка уже не будет скрывать живот с белыми полосками растяжек, появившихся после двух беременностей, а еще у нее бедра с ямочками целлюлита и фиолетовыми сосудистыми звездочками. Нельзя, чтобы он это увидел. Ей сорок девять. Она далеко не юна. Лицо благодаря походам к косметологу все еще привлекательно, без морщинок, кожа светлая и сияющая, но тело… Тело далеко не то, что было в восемнадцать.       — Нет, — она протестующе замотала головой.       Он начал уговаривать ее, как ребенка, нашептывая на ушко всякие нежности, постепенно избавляя от одежды, покрывая тело поцелуями. Она не заметила, как осталась в одних кружевных трусиках. Роман с одеждой особо не церемонился: блузка, юбка и чулки валялись прямо на полу рядом с высокими сапогами. Она зажмурила глаза и боялась их открыть. А вдруг он смотрит на нее с отвращением?       — Ты все такая же, — хрипло прошептал он ей на ухо, гладя ее по голове. — Волосы зачем обрезала?       — У тебя забыла спросить, — огрызнулась Татьяна, открывая глаза и видя хитрые огоньки в его зрачках.       — Ну и получай за это, — он запустил пальцы в ее волосы и притянул ее к себе, снова впиваясь в ее рот.       Как же она скучала по его грубым, рваным поцелуям, чередующимися с покусываниями, по его ласкам, заставлявшим ее метаться по кровати, умоляя прекратить, когда она полностью теряла контроль над своим телом, расцарапывала в кровь его спину и плечи, выгибалась и вопила, как свихнувшаяся мартовская кошка. Как она соскучилась, к чему лукавить, по его члену, далеко не среднестатистическому. Пусть в дамских журналах пишут, что размер не главное, главное — опыт. Это все, чтобы утешить женщин, которым не посчастливилось познать то, чем она наслаждалась в объятьях Романа. А потом все… унылая среднестатистическая серость. За тридцать лет ни единого оргазма. Полчаса прелюдии и три минуты секса, за которые Татьяна не успевала даже рассмотреть потолок, в который неизменно пялилась, пока над ней пыхтел супруг. Тридцать лет неудовлетворенного желания. На стороне она никого не искала, так как искренне считала, что необходимо хранить верность. Муж нежно целовал ее стопы, колени, смотрел на нее, как на богиню, но ей нужно было совсем другое: дикий, бешеный секс, заставляющий забывать о своей человеческой сущности. Ей нужен был ее Ромка, которого она ненавидела так же сильно, как и хотела. Так же сильно, как и любила.       Уже словно в тумане, она расстегивала непослушными пальцами ремень на его джинсах, затем молнию, а затем с удовлетворением отмечала такую желанную твердость. И она снова выгибалась навстречу ему, закусывала до боли нижнюю губу, молила его не останавливаться, его, такого желанного и такого молодого в неверном свете огня. Мысли в голове путались, превращаясь в нечто бессвязное, а потом осталась только одна мысль: «Еще! Еще! Еще!». Она кусала его, оставляла засосы на его шее, и плевать, что он скажет завтра, когда увидит в зеркале синевато-багровые метки ее страсти.       — Я люблю тебя и всегда любил, — выдохнул он ей в лицо, все еще оставаясь в ней и пытаясь отдышаться после бурной разрядки. — Всегда только тебя.