Делай, что должно

      Утро было туманным. Впрочем, оно в окрестностях замка таким бывало через два дня на третий. Но к полудню, если приходил ветер, не несущий еще больше влаги через долину Тысячи Ручьев, туман клочьями разметывало, и он оседал на камнях и травах драгоценными бриллиантами. Хоть иди и собирай, да бесполезно, рассыплются, стоит коснуться тонких стебельков.       Самому же Аэно мнилось: кто-то безумно щедрый насыпал ему полные горсти киноварно-красных рубинов. Таких, что кажется: сдуру пылающих углей ухватил. И дух захватывает, и шевельнуться боязно, вот-вот обожжешься, но нет, только ласкают глаз теплые блики.       Именно так ощущалось присутствие Кэльха. За это отчаянно хотелось сказать спасибо. Или подарить что-то настолько же невероятное. Но он едва ли нуждался в безделицах, и Аэно всю голову сломал, пока укрывшийся пеленой тумана Эфар не подсказал, чем восхитить гостя. Именно это Аэно хотел в первую очередь показать учителю. Нельзя ведь упустить такую красоту — позже ветер же и высушит влагу. Он даже подумал, не устроить ли набег на кухню, выпросив у этны Лааны корзинку с едой, и не пропустить ли обед вовсе, но потом вспомнил о наверняка жутко утомительной ночевке в кресле и решил, что так делать не стоит. Пусть этин Кэльх отдохнет, туманные бриллианты все равно никуда от них не денутся. Зато по сухим тропам на Птичью скалу идти будет проще и безопаснее. А всю красоту он обязательно покажет уже завтра. Почему-то Аэно ни капли не сомневался, что учитель оценит, хоть и огневик. Вот просто не мог не оценить, жила внутри такая уверенность. Наверное потому, что, заглянув в соседнюю дверь, чтобы позвать Кэльха на обед, Аэно успел окинуть комнату взглядом.       Вообще она предназначалась для еще одного ребенка, род анн-Теалья анн-Эфар славился многочисленным потомством. Но уж сколько у родителей получилось, столько получилось, так что на этаже пустовали сразу несколько комнат. Они не были совсем пустыми, но когда Аэно раньше заглядывал за закрытые двери, то находил только сиротливо жмущуюся к стенам мебель, сквозняки из окон и слой пыли.       Слуги успели прибраться в комнате, стереть пыль и сменить ковер, занавеси и тюфяк на кровати, постелить чистое белье. Кэльх же сумел обжить свою комнату меньше, чем за полдня. Аэно замечал словно всполохи там и тут: плащ, небрежно брошенный на спинку стула; рассыпанная по столу пачка чистого пергамента и сдвинутая в сторону чернильница, на краю — потрепанная, когда-то нарядная шкатулка; на кровати — свежая рубашка и штаны. Как язычки пламени, проглядывающие сквозь пепел потухшего костра, если раздуть угли. Самого Кэльха в комнате не было — он отыскал дверь в небольшую уборную, располагавшуюся как раз между его комнатой и комнатой Аэно, оттуда доносился негромкий звук падающей воды, стихший, пока Аэно осматривался. Видно, огневик разобрался с тем, как заставить воду течь из бронзовой лейки, вделанной в стену чуть выше человеческого роста. По проложенным в толще стен трубам вода поднималась с помощью хитрой системы ветровых колес, расположенных на стенах башни, что так и называлась — Ветровой. Надо будет рассказать ему и об этом, наверняка заинтересуется. Не слуг же учителю спрашивать, те явно им недовольны — столько работы внезапно свалилось.       Аэно успел еще подумать, что надо бы выйти и дать учителю высушиться и одеться, а не стоять столбом у двери, как Кэльх стремительно шагнул в комнату, распространяя вокруг себя облако теплого воздуха, от которого его длинные волосы танцевали вокруг головы, извиваясь, словно ленты на ветру, и высыхая на глазах. Аэно пару мгновений пялился на обнаженное тело мужчины, потом сконфуженно вскинул руку к глазам, чувствуя, как кровь приливает к ушам.       — П-простите, этин Кэльх, я не подумал... Я пришел позвать вас на обед.       — Да, сейчас. Аэно?.. А. Проклятье. Воздушники!       На что ругался Кэльх, Аэно не понял, только слышал, как тот торопливо ходит по комнате, шелестя тканью.       — Все, открывай глаза. Больше ничего страшного не увидишь.       Аэно вздохнул: да не страшное, просто неприлично же. В кодексе рода написано, что даже во время соития супругов они должны быть одеты в длинные сорочки. А чтоб увидеть обнаженным кого-то, это надо быть вовсе без стыда и совести. Стражи замка когда-то говорили, а он подслушал нечаянно, что только шлюхи в борделях раздеваются.       Кэльх, уже полностью одетый в свежую одежду, стоял посреди комнаты и вертел в руках какой-то шнурок. Аэно оценил встрепанные стремительной сушкой волосы, мысленно сочувственно усмехнулся. Он однажды попросил брата после прогулки под дождем высушить его, так потом полдня только колтуны раздирал, чуть лысым не остался.       — Поможешь с этим потом? — спросил Кэльх, будто нечто само собой разумеющееся. Он наконец определился, и сейчас просто стягивал волосы в хвост, даже не пытаясь пригладить пряди. Но ему это почему-то шло — гладко-прилизанным, волосок к волоску, как это было принято у водников, Аэно его почему-то не представлял.       — Вы у-уверены, учитель? — опешил от предложения юный нехин.       Хотя, честно признаться, он был бы не против узнать, какие они на ощупь, эти похожие цветом на сухую прошлогоднюю траву волосы. Отчего-то раньше казалось — будут жесткими, как та же трава. Но в воздухе они вились легко и свободно.       — Сам несколько часов провожусь, а слуг просить... — Кэльх поморщился. Потом внимательно взглянул на ученика. — Аэно, огонь — другой. Просто другой. Ничего дурного в такой просьбе нет, поверь мне. Тем более твоими волосами тоже не помешает заняться.       Аэно тут же отдернул руку от нещадно терзаемой прядки, которая уже едва ли не узлами завязалась от того, что он постоянно накручивал ее на палец, тянул, дергал. За это, если отец замечал «неподобающую суету», его в детстве пребольно били тонкими розгами по рукам. Но, в отличие от привычки задавать вопросы, от этого отучить не смогли.       — Я п-попробую, этин Кэльх. Но не сказал бы, что я великий мастер расчесывать.       Кэльх на это только рукой махнул — мол, чего там уметь, и подтолкнул Аэно к двери, на очередную пытку, в смысле, на обед. Который тот высидел спокойно только потому, что после ждали простор, Птичья скала и учитель.       Как он и догадывался, отцу быстро пришла в голову идея, как заставить сына не нажираться по-простолюдски. Едва доев свою порцию, он поднялся из-за стола. Поднялись и остальные, ни капли не довольные — что брат, что поджавшая губы мать, которая всегда имела привычку есть чуть задумчиво. Только вот его и Кэльха ждал ужин в городе, а их... Что мать пойдет на кухню, Аэно сильно сомневался. Брат еще может быть, а мать... Через пару недель в замке будет невозможно жить. Все это расстраивало до невозможности. Матушка ведь пыталась защитить его, она не считала, что огненный дар — это что-то совсем уж ужасное и страшное, делающее Аэно изгоем. И ему не хотелось становиться причиной ее неудобств.       — Отец, я хотел бы сегодня показать этину Кэльху окрестности замка и город. Возможно, мы задержимся там допоздна.       — Некоторые уроки лучше проводить на голой скале, а не в помещении, нехо Аирэн, — добавил Кэльх, и тот неохотно кивнул, давая разрешение. Видеть свой замок спаленным дотла нехо все-таки не хотел.       Выходя из ворот замка, Аэно чувствовал удовлетворение: ужин пройдет как обычно, так что совсем уж голодной мать не останется. А они с учителем прекрасно поужинают в «Песне родника», денег он с собой взял довольно, чтобы заплатить за сытный ужин и даже кувшинчик медовухи. Конечно, если медовуху одобрит этин Кэльх. Ну, или ягодно-медовый квас купит, он там тоже весьма неплох, хотя этна Лаана готовит все равно вкуснее.       — Этин Кэльх, вы не боитесь высоты?       — Наверное нет... Летать мне еще не доводилось, — огневик пожал плечами. — Ты хочешь что-то показать?       — Да, Птичью скалу. Мое любимое место здесь. И там, в самом деле, можно заниматься, только добираться туда далековато и достаточно нелегко для непривычного человека.       — Хорошо, давай попробуем.       Аэно внимательно оглядел его одежду. Сам он поверх уны натянул еще и кожаную, с меховым подбоем, куртку, а вот огневик лишь накинул на плечи свой плащ, совсем не выглядевший достаточно теплым для горной местности. Да и неудобно в нем будет.       — Тогда подождите меня немного, я сейчас вернусь.       Ключи ото всех дверей замка есть у двух людей: у нехо Аирэна и этина Намайо. Однако бывает так, что детям требуется что-то вот срочно, сию же секунду, а ведь взрослые, узнав, что тебе нужно, непременно запретят. Так что лет пять назад Аэно потихоньку стащил отцовскую связку. Ох, как тот бушевал! Но так и не дознался, чья вина, пришлось делать копии ключей со связки распорядителя. Украденные ключи Аэно припрятал там, где никто бы не догадался даже искать — под яслями в старой конюшне, где уже не держали лошадей, только упряжь и инструменты. Сейчас он стрелой метнулся туда, выбрал ключик, снял его со связки и тихо, как тень, прокрался в крыло, где располагались забитые сундуками с самым разным добром кладовые. Учитель был примерно такой же комплекции, как отец, разве что пошире в плечах. Куртку, что на него налезет, Аэно когда-то видел в одном из сундуков. Поношенную, конечно, но еще весьма крепкую, и даже моль мех не побила.       Учитель терпеливо ждал его возвращения все там же — под стенами замка, на самом ветру. Кутался в плащ, переступал с ноги на ногу, оглядывался то на сторожевую башню, откуда скучающе косился стражник, то вокруг. На куртку он взглянул недоуменно.       — Аэно?       — Надевайте скорее, горные ветра — это совсем не то, что равнинные. Тут даже в самый жаркий день ветер может резать, как нож. А плащ... в мешок. Я взял веревку и флягу с водой, ну, на всякий случай.       — Ладно, как скажешь, — не стал спорить Кэльх. Правда, он не выглядел замерзшим, и пальцы были теплые, но куртку взял и надел. Повел плечами, приноравливаясь — она была чуть узковата, но в целом оказалась впору.       — Все-таки не вытравили... Идем?       Аэно не сильно понял, о чем была первая реплика учителя, но кивнул и повел вперед.       Чтобы добраться до Птичьей скалы, нужно было пересечь узкую и длинную долину, в которой стоял сам Эфар-танн, и которая гигантскими ступенями спускалась в другую долину, гораздо больше и шире, где располагался городок, куда они вернутся к вечеру. Потом по едва заметной тропке подняться на две террасы, где летом пасутся тонкорунные овцы, проползти по расщелине, поднимающейся еще выше, к узкому карнизу, где уже не растет никакая трава, кроме редчайших «снежных поцелуев» да мхов: кровавика, снежника и пепельника. А с карниза по узенькому ребру скалы, под бешеными ударами ветра и оглушительный рев водопада, перебраться на словно великанским ножом срезанную вершину Птичьей скалы.       Вообще-то она так называлась потому, что в трещинах ее отвесных стенок гнездились горные тапи — крохотные птички с яркими алыми грудками и желтыми клювиками. Но Аэно, впервые попав туда, придумал сказку о волшебной птице, которой скала служила площадкой для взлета. Один ее край был выше другого, и под ним вниз, в заполненное туманом и ревом ущелье, уходила отвесная стена. Аэно просто обожал сидеть на ее краю — это будоражило кровь.       Он и сейчас бы плюхнулся там, приходя в себя после подъема — если бы не тревожился за учителя. Тот ни разу не попросил остановиться передохнуть или сбавить шаг, но тяжелое дыхание говорило само за себя. Кэльх откровенно выдохся и, добравшись до места, не интересовался никаким видами — просто сел на пятки и так сидел, устало уронив руки.       Аэно опустился на колени рядом, достал фляжку. Он не просто так воду налил, но и добавил буквально один колпачок бальзама из редких горных трав, бутылку с которым год назад стащил так же, как куртку для учителя, из винного погреба. Стащил, чтоб произвести впечатление на невесту... Аэно решительно отбросил все мысли об Иринии, да и вообще все мысли, потому что собирался сделать то, что было запрещено раньше. Опустил руку на плечо огненному магу, придвигаясь ближе, чтобы заслонять его от ударов ветра со стороны водопада, второй поднес к его губам горлышко фляги. Вышло неловко, да еще Кэльх дернулся, не сразу сообразив в чем дело, стукнулся зубами. Поморщился, потом глотнул, глаза удивленно расширились.       Говорить здесь было бесполезно, водопад ревел так, что ори — не ори, толку не будет, так что Кэльх просто вскинул брови, вопрошая, откуда это такая редкость. Но флягу взял уже сам, сделав еще глоток и с благодарным кивком вернув владельцу. Аэно не стал настаивать, чтоб выпил еще — учитель ведь старше и сам понимает, сколько ему нужно. Он тоже глотнул одновременно холодной и обжигающей жидкости, по жилам словно рой искорок пронесся, даря тепло замерзшим рукам и ногам, возвращая чувствительность в щеки, нос и уши. А ведь, казалось бы, всего лишь колпачок бальзама. Но если глотнуть его, не разбавляя, можно и умереть. Он слегка повел плечом, отвечая на вопросительный взгляд — это можно было трактовать как обещание рассказать потом.       Сунув флягу на место, Аэно все-таки перебрался к краю скалы, сел, почти ожидая, что Кэльх присоединится. Тот опустился рядом через несколько минут. С усмешкой жестом изобразил, как прикрывает полой плаща, но в итоге только обнял за плечи, притягивая ближе, и замер, глядя на открывающуюся картину.       Мир обрушился на Аэно, как водопад рушится на камни, чтобы превратить их в гладкое ложе. Он распахнул глаза, словно до того момента был слеп, как крот, и не видел даже половины прелести открывающегося с вершины скалы вида. Пригасший от усталости огонь внутри даже не встрепенулся — с ревом взметнулся, заполняя тело, но отчего-то не грозя выплеснуться бесконтрольно, всепожирающим пламенем, а превращая самого Аэно в огненного духа, в бессмертную и всесильную сущность чистой Стихии.       Когда один-единственный раз он привел на Птичью скалу Иринию, следовало отдать ей должное: девчонка держалась молодцом и даже не повела бровью, когда ему приходилось и подталкивать ее, и тянуть за руки. И на скале она позволила обнять себя и покружить... хотя теперь он не знал, была ли в том заслуга бальзама, или Ириния была воспитана немного не так, как он? Не так строго? Но даже тогда он не чувствовал того, что чувствовал сейчас. Он был уверен: шагни в пропасть — и полетит, как та самая сказочная птица, распахнув огненные крылья. Но чужие руки держали крепко. Еще и встряхнули, заставив собраться и перестать клониться вперед.       Кэльх глядел с укоризной, потом помотал головой, потянул Аэно назад, на ровное, подальше от края. Сказал что-то — по губам вышло смутно уловить, что «не дело». Но уводить не стал, вместо этого усадил и протянул выуженный из поясного кошеля гребень, предлагая занять руки. Аэно стало стыдно: м-да, вообразил себе невесть что. А свались он с Птичьей — и что бы делал учитель? Нет, наверное, вернуться бы смог, но... ух, нет, не стоит даже думать о том, что бы сделал с ним отец. От Аэно бы там, в котловине водопада, и косточек бы не осталось.       Он послушно взял гребень. Ну и как тут хотя бы горного хомяка расчесать, не то, что такую гривищу — на этаком-то ветру? Но попробовать, конечно, можно. Тем более учитель сел так, чтобы ветер сам подталкивал пряди в чужие руки, а не откидывал назад, путая еще сильнее. Хотя, казалось, куда уж больше? Аэно нерешительно провел гребнем по его голове от линии роста волос на лбу до затылка, а дальше зубцы завязли в перепутанных прядях, и он по привычке дернул. И скорее нутром ощутил, что Кэльх вскрикнул от неожиданности. Обернулся, перехватив руку с гребнем, поглядел — на живом, подвижном лице было сразу непонимание, удивление и почему-то сочувствие. Аэно замер — что не так-то? Ну, то есть, ясно, что больно, бывает, но просто нужно потерпеть, а как же иначе-то расчесываться?       Гребень отобрали, но он даже и не сопротивлялся, сразу разжал пальцы, не понимая, что хочет Кэльх. А тот уже перебрался за спину, запустил руки в волосы, вынимая сбившуюся на бок заколку и заставляя повернуться по ветру. Что его расчесывают, до Аэно дошло не сразу. Не было боли, за волосы не дергали, а аккуратно вели гребнем, придерживая и начиная с самых кончиков, постепенно отделяя прядь за прядью. Он замер, чувствуя, что растечься горячим воском ему не позволяет только костяк, на котором этот воск, в коий превратилось его тело, еще как-то держится. Что-то дрожало внутри, пламя мурлыкало и готово было ластиться к чужим рукам, да и он сам был согласен делать то же самое. И не сразу понял, что все это — прикосновения, расчесывание, ласка чужой спокойной силы — вызывает в нем уже не просто удовольствие.       Пришлось замереть без движения, покусать щеку изнутри и нижнюю губу, отвлекаясь привычной болью от слишком чистого блаженства. Это помогло, штаны в паху перестали давить. Но и расчесывать его к тому времени тоже прекратили. Разочарование в самом себе: не смог, болван, отрешиться от ударившей не в ту голову крови, лучше бы в самом деле прочувствовал, каково это — когда ласково, — выжгло остатки похоти. Так что гребень он взял уже почти спокойно. И постарался повторить все, что делал с ним самим Кэльх, и так, как делал он. Вышло, может, не так аккуратно, особенно первые разы, когда на его руку то и дело опускалась другая, показывая, как стоит проводить гребнем, но постепенно Аэно приноровился и даже увлекся, благо волосы у учителя были длинные и сидел он терпеливо, только морщился изредка поначалу. Потом просто прикрыл глаза, чуть запрокинув голову, и зашевелился, только когда Аэно отложил гребень и заозирался в поисках шнурка.       Кожаная лента нашлась у Кэльха на запястье. Завязав хвост, он забрал гребень и указал сначала на небо, потом — вниз, туда, где виднелся город. И без слов было ясно: пора, засиделись. Аэно согласно кивнул, направился к гребню скалы. И уже у самого начала понял: просто так они его не перейдут, ветер усилился, и непривычного к подобным головоломным местам Кэльха просто сбросит с узкой, в половину стопы, грани порывом. Пришлось доставать веревку и жестом показывать, что от учителя требуется. А потом показывать, как именно они поползут по гребню. Тот слушался так же беспрекословно, как когда лезли сюда. Набравшее силу пламя мага полыхало ровно и ярко, особенно ощутимое, когда он погладил Аэно по запястью, убеждая, что понял и все сделает как надо.       Скальный гребень был недлинным — локтей так триста, в безветрие Аэно играючи пробегал его за считанные минуты, балансируя раскинутыми руками. Сейчас он, накрепко обвязав этина Кэльха за пояс веревкой, второй конец закрепил на своем поясе, опустился на четвереньки и пополз, напоминая себе муху на лезвии ножа. Каждые три-четыре локтя он останавливался и осторожно оглядывался, хотя догадаться, что огневик ползет следом, вполне справляясь, было нетрудно по натяжению веревки.       Ледяной сырой ветер нес уже даже не водяную взвесь — крохотные кристаллы льда, впивающиеся в кожу. Аэно остановился, сел и показал Кэльху, что надевает капюшон куртки и затягивает шнурок на горловине. Тот повторил действие. Капюшон, конечно, не спасал совсем, но все же после спуска рожа будет хотя бы не такая обветренная и примороженная. Аэно мысленно обругал себя за то, что забыл о перчатках. Ну, ничего, в трактире отогреются. Да и вода с бальзамом еще есть. Главное — спуститься по щели на первую из террас, где порывы ветра не такие безумные.       Небо изрядно заалело прежде, чем они все-таки добрались до пастбища на первой террасе. На травяной ковер рухнули оба и почти одновременно. Первым на удивление зашевелился Кэльх, хрипло рассмеявшись и принявшись с силой растирать лицо руками.       — И ты там хотел заниматься? — он говорил еще на повышенных тонах — слишком долго просидел рядом с водопадом.       Аэно подал ему вытащенную из мешка фляжку, помотал головой.       — Нет, я сказал так отцу, чтобы он не запретил выйти из замка. Слишком далеко до Птичьей, да и водопад шумит. Но вам понравилось там?       — Изумительное место, чтобы прикончить любого огневика, — Кэльх приложился к фляге, поболтал ею и отпил еще полглотка, вернув оставшееся, как раз столько, сколько нужно было Аэно. — Но красивое и мощное, не спорю. Впечатляет.       — Прикончить? — не понял его юный ученик. — Как это?       — Камень, ветер и вода. Много ветра и воды, сосредоточие силы, противоположной нашей. Работать можно только на внутренних запасах, а как они закончатся... Гарантированная смерть.       — А мне показалось... — начал Аэно, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свое ощущение всесилия на вершине Птичьей.       — Место силы — да. Это ты правильно уловил. Но не нашей, — Кэльх сел. — Иди сюда, разотру.       И юноша подставил под его уже не просто согревшиеся, но горячие ладони лицо, хотя он-то, привычный к подобным выкрутасам погоды, уже давно отошел, еще пока спускались по щели, даже взмок, но ни за что бы не признался в этом.                     К городу вышли затемно, оба усталые, голодные и взъерошенные. Думать получалось только об ужине — сытном, а не тех птичьих порциях, которые их ждали бы в замке! Ради этого можно будет потом пережить и дорогу до него. Но пока Аэно даже по сторонам не глядел, ведя учителя к позвякивающей на ветру вывеске трактира. Цепочки, подвешенные к деревяшке с названием и изображающие струи того самого родника, раскачивались, поблескивая в свете фонаря. Хозяин никогда не экономил ни на масле, ни на окриках для служки, каждое утро перед открытием натирающего цепи.       Юного нехина хозяин знал — Аэно нравился небольшой уютный трактир, в котором был свой мэйт, игравший на скрипке и иногда на многоствольной свирели, вышибала непритязательного вида и среднего роста, зато умеющий мигом угомонить любого буяна, и кухарка, жена хозяина, которая готовила почти так же вкусно, как этна Лаана.       — Прошу, учитель, располагайтесь, — кивнул Аэно этину Кэльху и подошел к стойке.       Здесь даже к нехину никто бы не стал подбегать, торопясь узнать заказ. Может, человек просто передохнуть зашел, а подавальщик, во-первых, побеспокоит его, во-вторых, поставит в неловкое положение, вынудив заказать хоть кружечку медовухи. Когда Аэно узнал об этом, он сперва очень удивился: трактир должен был давно прогореть с такими-то правилами. Но «Песня родника» процветала и явно приносила неплохой доход. Потому что всегда находились ценители такого... Кроме как уютом это назвать было нельзя, другие слова с языка не слетали.       Заказ на плотный ужин хозяина не удивил: ему ли не знать, как можно по горам набегаться, а одежда и снаряжение нехина говорили сами за себя. Вот спутником Аэно трактирщик заинтересовался всерьез, но расспрашивать сразу не стал, только бросил пару многозначительных взглядов. Поедят гости — подойдет, спросит, если к разговору будут расположены. А пока — только на нервы им действовать.       Аэно дернул себя за прядку на виске и поспешил к выбранному учителем столу.       — Этин Кэльх, как вы смотрите на местную медовуху? Уверяю, это совсем не то, что готовят на равнинах, и голова после нее болеть не будет вовсе.       — Совсем немного и если ты после нее спокоен. Огонь, конечно, еще не разгорелся, но лишний раз подстегивать его не стоит, — Кэльх опять подпустил в голос серьезности, по которой Аэно уже начал угадывать, что сказанное очень важно и нужно запомнить. — И впредь не злоупотребляй. Огню лучше гореть ровно, а не вспыхивать от выплеснутой в него браги.       — Тогда я закажу вам кружечку попробовать, и нам обоим — ягодный квас, от него уж точно ничто не разгорится, — серьезно кивнул Аэно и вернулся к стойке, закончить заказ и принять от трактирщика запотевший кувшинчик и вместительную глиняную кружку.       К кружке Кэльх с интересом принюхался, кивнул одобрительно, но пока отставил в сторону — воды с бальзамом он сегодня выпил уже изрядно, по большей части на голодный желудок, а в медовухе явно были те же травки, так что можно было и переусердствовать. Вот за едой — другое дело. Осталось только еды дождаться.       Посетителей в трактире было не слишком много, мэйт в своем углу потихоньку настраивал скрипку, по залу сновали невестка хозяина, внук и младший сын, разнося заказы. Вскоре подошли и к ним, сразу двое, неся все, что заказал Аэно, еще две кружки для кваса и большую круглую горскую лепешку, очень пышную оттого, что внутри было много воздуха. Перед мужчиной и юношей выстроились миски с наваристым шерхом из козлятины и потрохов, изрядно присыпанным мелко нарезанным горным луком и какими-то еще травами, внушительные горшочки с тушеной бараниной, от которых шел просто умопомрачительный пряный запах, обещающий наслаждение каждым куском и пожар во рту. Ну и сыр, конечно: с орехами, с зеленью, с чем-то еще. Твердый желтый, нарезанный треугольными узкими кусочками, и мягкий, влажный белый, напластанный толстыми неровными кусками.       После замковой готовки, когда из мяса на столе порой бывала только птица или какая-нибудь отварная рыбешка... Напоминать о необходимости сытно поесть Кэльху в этот раз не пришлось — какой там, Аэно накинулся на еду так, будто неделю сидел на воде и хлебе. Огневик только понимающе усмехнулся: проснувшаяся магия требовала своего, огонь не может гореть в пустоте, ему всегда нужно хоть что-то, что можно пожрать и гореть дальше.       Когда же и сам Кэльх наконец попробовал местную пищу... Когда он шел в замок Эфар-танн, пришлось спешить изо всех сил, и отвлекаться на местные трактиры было просто некогда. Он покупал хлеб, сыр, молоко, солонину, перекусывал на ходу, не останавливаясь даже на краткое время, и все равно едва успел. Но теперь можно было не торопиться, — в замок их пропустят даже ночью, — спокойно поесть, наслаждаясь каждым куском и глотком, после которого замковая пища будет казаться не просто преснятиной, как показалась за две трапезы за столом нехо и его семьи, а вообще безвкусной.       А вот же забавно: жаркое на первый завтрак было очень и очень неплохо. Должно быть, это готовилось только для слуг. Если так, то нехо Аирэна ждет еще немало неприятных моментов, потому что его сын все чаще будет есть на кухне или в городе. Что подходит воздушникам — то никак не насытит пламя. И лучше бы нехо это понять побыстрее и не ценой здоровья сына.       Хотя уже за первые два дня у Кэльха возникло впечатление, что нехо Аирэн готов сделать все, чтобы два года, что остались нехину до свадьбы, стали последними в его жизни.