Делай, что должно

      До трактира этина Кэльха кое-как дотащили вдвоем. Собственно, кряжистый и основательный этин Йет мог бы и сам донести мага, но нехин ни в какую не соглашался от него отойти. Вещи огневика Йет приказал донести своему внуку.       — Может, следовало бы вас сразу в замок, нехин?       Аэно представил, что скажет отец, и замотал головой:       — У вас ведь сдаются комнатки над трактиром? Я сниму одну в долг, если вы верите мне, этин Йет.       — Да как же вам не верить-то, нехин? — искренне изумился тот под слабый смешок Кэльха.       Огневик еле перебирал ногами, больше из упрямства, но соображал на удивление связно. Даже оказавшись в постели сумел не сразу закрыть глаза, а моргнуть и все-таки подержать их распахнутыми еще немного, предупредив:       — Аэно. Я просплю как ты, долго.       — Я догадываюсь, — кивнул тот. — Спи.       Аэно устал и на приличия и «выканье» не осталось сил. Да, он не плясал на углях, ну так у него и сил таких пока не было. Вернее, силы, может, и были, но управлять ими он все еще не умел.       В комнате было только одно ложе — широкая и низкая кровать, на одном краю которой сейчас спокойно посапывал огневик, на другом предстояло лечь Аэно, и он, утопая в абсолютно противоречивых чувствах, медлил. Лечь он собирался в одежде, сняв только сапоги, браслеты и уну, так же — одетым — спал сейчас учитель, но что донесут отцу? А ему донесут непременно, и даже не люди, ветра, которые проберутся всюду, и в эту комнату с добротными, проконопаченными с зимы окнами. Отец будет в гневе. Хотя, он и так будет зол, услышав об огненной пляске. Куда уж хуже-то?       Махнув рукой на все, что будет завтра, а то и послезавтра, Аэно скинул все ненужное на сундук у изножья кровати, тихо лег на свою половину, укутываясь в слегка колючее одеяло. С половины, занятой учителем, тянуло чужим теплом, и это было настолько давно и прочно забытое ощущение, что казалось юноше совершенно новым, но при этом странно знакомым. Он не мог понять, откуда, забыв: в те первые несколько месяцев жизни, когда мать кормила его своим молоком, он спал с нею рядом.       На следующее утро Аэно проснулся ни свет ни заря, просто потому что выспался. И проснулся от того, что кто-то, кого он касался лбом, коленями, обнимал руками, пошевелился, пытаясь перевернуться. Аэно подскочил, как ошпаренный, помотал головой, припоминая, где он и что случилось, прижал руку к груди, словно пытался унять бешеное биение сердца. Будить крепко спящего мага он не стал, поднялся, умылся из рукомойника над тазом — здесь привычного ему водовода не было. Спустился, позавтракал и вернулся обратно в комнату. Не то чтобы опасался кого-то или чего-то, но все же рядом со спящим этином Кэльхом было спокойнее.       Он устроился у изголовья, подложив под спину подушку, и принялся рассматривать комнатушку, только чтоб не пялиться в упор на мага. Это невежливо и просто плохо — можно вызвать кошмар. И все же взгляд сам собой возвращался к спокойному лицу, к неподвижно замершим на одеяле обычно беспокойным рукам. Аэно вспомнил, как эти руки гибко двигались, плели кружева, пока босые ноги разбивали угли в стремительно остывающий пепел. Как гнулась язычком огня сухощавая фигура, заставляя взметываться в воздух последние искры. Как рвалась жаром во все стороны сила, и люди старались пробиться вперед, словно подставлялись этим невидимым и неосязаемым для простых смертных волнам.       Он протянул руку и коснулся рассыпавшихся по подушке волос, пропустил прядку сквозь пальцы. Надо же, на Птичьей он так и не почувствовал, какие они — пальцы потеряли чувствительность от ветра. А теперь понятно, что эта выгоревшая трава — чистый шелк. Может, учитель позволит расчесать их еще раз? Чтобы не трогать вот так вот украдкой, а с полным правом провести гребнем.       Аэно помотал головой: в нее лезла какая-то чушь. Вдохнул, выдохнул и принялся припоминать самые занудные главы наставлений и правил этикета, чтобы вышвырнуть из головы лишнее. А заодно не беспокоиться из-за грядущей встречи с отцом.       Проснулся маг только на закате следующего дня, проспав даже больше, чем в свое время Аэно. Тот уже даже обеспокоился, так что пробуждению учителя порадовался, кинулся заказывать ужин на двоих. А после ужина, перекинув через плечо ремень кожаной торбы с горшочками с медом, вместе с отживевшим Кэльхом отправился домой. Хотя бодрости мага все равно не хватило на весь путь от городка до Эфар-танна, да еще и в гору. Он, конечно, старался делать вид, что все в порядке, но потихоньку и шаг сбавил, и плечи опустил, уже по-настоящему кутаясь в плащ, не теми быстрыми привычными жестами, а почти обхватывая себя руками, чтобы согреться. Аэно поправил ремень торбы и подлез под его руку, пользуясь разницей в росте. Так, как тащил с площади, только сейчас Кэльх сам перебирал ногами и не давил на него всем весом.       Так до замка и добрались. А там их ждал этин Намайо, которому об идущих от города наверняка доложили дозорные.       — Нехо Аирэн ждет вас обоих, — старательно поджимая губы, сообщил управляющий, глядя абсолютно уничижительным взглядом.       Аэно очень хотелось сказать, что ждал два дня, и еще полчаса подождет, а учителя нужно напоить бальзамом и дать передохнуть и переодеться... Но он просто не мог, ведь с каждой секундой промедления гнев отца будет все больше. Еще и Кэльх сжал его плечо чуть сильнее прежнего — успокоить, что ли, пытался? Вот ему только говорить с отцом в таком состоянии! Но делать было нечего, и они двинулись к кабинету следом за этином Намайо, который явно назло шагал по бесконечно длинным коридорам и лестницам омерзительно бодро и быстро.       В кабинете был только отец. Нехо Аирэн стоял у узкого, похожего на бойницу окна. Почему-то он так и не приказал расширить его, хотя Аэно знал: отцу нравились широкие проемы, в которые свободно влетал ветер. Но окно кабинета всегда оставалось таким, и ветер, врываясь в него, обдирал бока, шипел, злился, норовил смести со стола пергаменты и перья, расшвырять все по полу, погасить свечи или заставить занавеси сорваться с крючков. Ветер был словно продолжение эмоций нехо, их почти зримое отражение.       Сейчас в кабинете было тихо: нехо Аирэн запер массивную раму с хрустальными стеклами. Иначе ураганный ветер уже превратил бы кабинет в руины. Аэно четко понял это, стоило заглянуть в лицо отцу. Счастье, что от плеча Аэно Кэльх отцепился еще за дверью, не желая усиливать гнев нехо. Хотя и одного его вида в иной момент хватило бы: те же измазанные в пепле штанины чего стоили.       — Где ты был? — вопрос предназначался нехину, отец до поры проигнорировал присутствие огневика в кабинете, не предложил сесть, хотя прекрасно видел, что тот едва стоит.       — В городе, отец, — постаравшись сделать голос спокойным, ответил Аэно.       Отец прекрасно знал, где он был и что делал: распознавать крохотные ветерки, отцовских соглядатаев и вестников, он научился раньше, чем читать. Зачем тогда нужен был этот допрос?       — В городе. В праздник первого меда. Кажется, мы говорили с тобой об этом в прошлом году, не так ли?       — Отец, но я же объяснял! — Аэно вскинул голову. — Костер на площади... И мы просто нужны людям!       — Костер, да, — нехо с кажущимся безразличием передвинул пару листков пергамента на столе. Рамы в окне задрожали, словно в них с той стороны лупили тараном. — Что я говорил тебе о кострах на площади?       — Что это забавы простолюдинов, и нехину не положено падать так низко, — опустив голову, с неохотой повторил брошенное ему в лицо когда-то Аэно. Он уже готовился к хлестким словам отца, несомненно, следующим за признанием вины, и не ждал, что именно сейчас раздастся голос Кэльха.       — Костер на площади должен зажигать хозяин земель, нехо Аирэн. Ваш сын все делал правильно. Эта земля и так слишком замерзла.       Чудовищной силы удар обрушился на рамы, одна из хрустальных пластин — толщиной в палец — треснула от угла к середине.       — Кажется, вы, этин, приехали сюда учить моего сына, а не меня? — голос хозяина замка упал почти до шепота. — Учить его сдерживать одну из самых опасных, самую темную Стихию мира? Вместо этого вы жжете охапками свечи, шляетесь с ним по горам, по кабакам, танцуете на углях при всем городе. Пожалуй, мне стоит выставить вас из замка, потому что я вижу от вас лишь вред.       — Танцую, — тут уже и Кэльх встал прямее, собрался. — Потому что иначе бы пришлось танцевать нехину Аэно. Необученному, не знающему, что делать со своей силой — только свечи палить и горазд еще. Сколько в этих горах не было огневиков, нехо Аирэн? С приказа вашего предка? И что бы вы сделали, когда Стихии позвали вашего сына в круг?       — Не думаю...       — Меня уже звали, — Аэно все-таки влез, не в силах сдержаться. — Несмотря на то, что танцевал этин Кэльх, меня тоже тянуло в круг.       — Не вижу в этом большой беды, — зло сощурился нехо. — В том, что мой предок запретил мерзкие ритуалы вражеской Стихии.       — Беда... Беда уже случилась, нехо Аирэн. Эта земля промерзла без огня. Я едва сумел отогреть её хоть немного. Плоды вы увидите уже к осени. А плодом вашего запрета могла стать только смерть нехина Аэно. Стихии не любят, когда их не замечают.       Хрусталь все же не выдержал напора обезумевшего ветра, разлетелся на куски, ворвавшийся в дыру вихрь, повинуясь взмаху широкого рукава нехо, с бешеной силой распахнул дверь кабинета, да так, что она грохнула о стену, проскрежетав бронзовым клювом орла по камням.       — Вон отсюда! Аэно, я запрещаю тебе покидать замок в ближайший месяц!       Аэно послушно развернулся к выходу, украдкой переводя дыхание. Надо же, легко отделался. Всего-то... Ветер толкнул в спину, зло взвыл над ухом, унося приглушенный вскрик огневика куда-то в коридоры. Аэно резко обернулся, но упавший Кэльх уже поднимался с пола. Растрепавшиеся волосы легли ему на лицо, так что замерший у окна нехо не видел, как крепко тот сжимает губы, пересиливая себя. Аэно шагнул к учителю, чтобы помочь, но теперь уже ему в грудь ударило тугим ветром, отшвыривая от учителя, как щенка. И уж его-то лицо отец мог видеть, а сам Аэно видел в его глазах только злую радость. Это было... больно — когда отец успел так сильно измениться? Почему? И не об этом ли говорил учитель, утверждая, что земля заледенела? Мысль была внезапной, её нужно было обдумать, но потом. Когда доберутся до комнат, где можно будет захлопнуть двери, оставляя все сквозняки и внимательные глаза слуг в коридоре. Где можно будет наконец подхватить опять начавшего падать учителя, который у кабинета как-то встал и почти дошел без чужой поддержки.       До комнаты Кэльха было на пять шагов дальше, и Аэно даже не сомневался в том, что делает, когда обхватив за пояс, завернул его к себе, плечом захлопнув дверь, а там и вовсе помог лечь на кровать, не раздеваясь, властным жестом пресекая возражения и стаскивая сапоги с его ног.       — Все, я больше ничего не понимаю, — он выудил из тайника в каминной стенке узкую глиняную бутыль-фляжку, откупорил ее и плеснул половинку колпачка в чашку, найденную на окне. Долил воды в бальзам и сел рядом с Кэльхом на край постели. — Почему он так себя ведет? Словно я и ты ему враги, кровные и непримиримые?       Чтобы ответить, Кэльху пришлось сначала приподняться на локте, потянувшись к чашке. Только выпив все и сунув её обратно в руки Аэно, огневик смог говорить.       — Ветер... Стихии должны быть в равновесии, понимаешь? Ветру уютно с Водой, Огню — с Землей, но правильно — всем вместе. Водные и воздушные слишком быстро остывают без нашего огня.       — Поэтому на мой Зов откликнулся не Ветер или Вода, а Огонь? А Земля где-то в городе есть, да и у горцев кто-то явно с кровью земляных в жилах, я чувствую.       — Может быть, не знаю... Стихии сами стремятся к равновесию, ищут хоть каплю крови. Может и был у тебя кто-то в предках... — Кэльх помотал головой. — Аэно, я сейчас опять усну. Можешь... Можешь разжечь камин? Холодно.       — Да, я разожгу камин. Спи, все будет хорошо. Я научусь всему, что нужно, ты меня на... — Аэно замолчал, усмехнулся: учитель уже спал.       Благо, запас дров в его комнате был, никто не убрал его с зимы, так что разжечь камин — руками, огнивом и трутом, он смог. А потом запереть дверь на засов, лечь рядом с Кэльхом, уткнуться в его волосы носом и задремать.                     Полностью в себя пришел этин Кэльх только через день. Ну, то есть, смог сам спуститься на кухню без того, чтобы Аэно подставлял плечо, и поесть нормально, за столом. Этна Лаана только порадовалась такому хорошему аппетиту. Тогда же Аэно и договорился с ней, что есть огневики будут отдельно и ту пищу, что готовится для слуг. Но об этом никто из семьи нехо знать не должен, а особенно незачем знать этину Намайо. А на семейные обеды они, конечно же, будут являться, чтобы не злить отца. Просто теперь крохотные порции почему-то ставшей окончательно безвкусной еды не выглядели так страшно.       В остальном жизнь потихоньку вошла в колею. Учитель взялся за ученика всерьез, и уже через неделю Аэно мог зажечь хоть камин, хоть свечу, поселить на фитиль или растопку крохотную яркую искру, от которой все сразу вспыхивало даже в сыром виде. Кэльх улыбался, хвалил и трепал по голове, что, с точки зрения Аэно, было лучшей наградой. И грело до невозможности, как и любое прикосновение учителя.       Были и куда менее приятные прикосновения: злого ледяного ветра, который теперь временами гулял по коридорам, подвывая в окнах и дверных проемах. Этот ветер всегда норовил толкнуть, взметнуть в лицо гобелен или завернуть край ковра, в общем, напакостить, как только можно было. Аэно считал это отголосками отцовского гнева, отмахивался от мысли о том, что в последнее время удары ветра стали все более злыми, а от одного, сбросившего старинный, тяжеленный гобелен с крюка едва ему не на голову, он чудом успел увернуться. Только плечами пожал, хотя и удивился: поднять такую махину было под силу лишь шестерым мужчинам, а перекладина, на которой крепился гобелен, входила в пазы крюков очень туго как раз на случай ветреного дня или вспышки раздражения у кого-то из живших в замке магов Воздуха.       Проигнорировав случившееся, Аэно старался попадаться отцу на глаза как можно меньше, не пересекаться с братом, держаться подальше от матери и сестры. О, сестра стала для молодого нехина еще одной подножкой судьбы: она привезла письмо от бывшей невесты. И, хотя Аэно мысленно говорил себе, что уже смирился с разрывом помолвки, оказалось, что говорить он мог все, что угодно, а вот прочесть, что от него не ожидали столь вопиюще низкого падения, что теперь Ириния с содроганием вспоминает, что позволяла ему неслыханное: касаться ее, обнимать и целовать — было гораздо больнее.       Письмо он сжег. В смысле, оно просто рассыпалось пеплом у него в руках. Этин Кэльх, что-то раскладывавший на ступенях, — башня в последнее время стала для них обоих настоящим укрытием, они оттуда почти не вылезали, — бросил все и кинулся к ученику, обнимать и успокаивать собственным теплом, пока не случилось беды. Что именно было в письме, от кого — не спрашивал, ни тогда, ни после. Аэно тогда просидел, уткнувшись в его плечо и сжимая руки на поясе учителя, столько, что затекли ноги и задницы у обоих до огненных мурашек. И все же успокоился, не дал воли чувствам.       По всему выходило, что этна Лаана была права, а он — идиот молодой и с пустотой вместо мозгов. О чем на следующей трапезе кухарке и заявил, не уточняя ничего. Ей было понятно, а этин Кэльх переспрашивать не стал, за что Аэно преисполнился к нему жгучей благодарности.       Еще неделю спустя мысли и сожаления о несбывшихся мечтах и глупых надеждах уступили в голове молодого нехина место совсем другим мыслям. Он поневоле вспомнил о том, что остался в замке Эфар-танн не только потому, что требовалось обучиться владеть Стихией, но и потому, что ему всего шестнадцать, а браки — любые браки — возможно заключать лишь после восемнадцати. Только поэтому ему придется два года провести дома, прежде чем его отправят в совершенно чужие земли и к чужому человеку. Там ведь даже язык отличается от того, на котором говорят в этой части Аматана!       И Аэно не на шутку насел на этина Кэльха, расспрашивая его о том, куда предстоит отправиться. Он спросил бы прямо, к кому, но помнил ответ мага о невозможности разглашения имени нанимателя. Но ведь учитель знал, кто это, следовательно, знал и то, откуда происходит будущий старший супруг Аэно. Пока что юноша никак не касался иных, тоже очень и очень волновавших его вопросов, ограничиваясь описаниями местности, погоды, людей и обычаев. Но этим утром, после занятия, он собирался переступить черту и все же задать пару неудобных вопросов. Вот только доберутся до башни. Правда, пока дорога затянулась: этин Кэльх, поймав этина Намайо, требовал у него очередную партию дров и свечей, которые прижимистый распорядитель наотрез отказывался предоставить, говоря, что они уже и без того почти разорили нехо Аирэна.       Аэно, уже ступив на первую ступень лестницы, ведущей вниз, к галерее сторожевых башен, обернулся, чтобы поинтересоваться, с каких это пор один из богатейших родов Аматана стал так беден, что не может выделить несчастную охапку дров или десяток свечей. В этот момент ветер ударил его в грудь и бок увесистым кулаком, лишив равновесия; пальцы лишь скользнули по гладким мраморным перилам, и Аэно, запрокидываясь назад, на ступени, успел увидеть, как меняется, теряя все краски, лицо учителя.       Любой мальчишка, выросший в горах, знает, что делать, если падаешь не совсем безнадежно в пропасть. Хотя и там можно еще извернуться. А здесь была всего лишь лестница, хотя за те секунды, что он катился по очень твердым мраморным ступеням, прежде чем ухватиться рукой за столбик перил, его ребра, плечи и локти считали, что этой «всего лишь лестницы» слишком много. Рывок заставил что-то в плече хрустнуть, на секунду огненная волна боли смыла все более мелкие очажки в побитых ребрах. Но зато Аэно удалось остановиться на середине пролета, сесть, не доверяя сейчас способности стоять, прижимая и баюкая вывихнутую руку. Перелом болел бы сильнее и иначе, это Аэно мог сказать совершенно определенно.       — Дай посмотрю, — шагов он не услышал, Кэльх просто оказался рядом, бледный, но уже сосредоточенный и собранный, глядящий с изрядным облегчением.       Потому что лестницы в замке были, мягко, говоря, крутые. Пролетев по такой до конца можно было переломать все кости, вдобавок наверняка свернув шею.       — Да что с ним будет, нехин Аэно просто возмутительно неуклюж! — буркнул тоже спустившийся к ним этин Намайо. Правда, за его грубостью, кажется, тоже скрывалось облегчение.       Аэно промолчал на это заявление. Слишком хорошо он запомнил ощущение от удара ветра. Это был не сквозняк, это был «воздушный кулак». Год назад брат показывал его действие, в том числе и на самом Аэно — очень слабо, по его же просьбе, только чтоб мог угадать в следующий раз. Говорить учителю о своих подозрениях он не стал. Не хотелось, все-таки, внутренние дела... И еще было жутко стыдно. Опять не за себя, но до слез, которые Кэльх списал на вправленную руку и еще долго потом сидел с уложенным в кровать учеником.       На следующий день, будто в награду, они наконец перестали поджигать все и вся. Вернее, Аэно поджег поставленную на ступень между ними свечу, учитель кивнул и велел:       — Смотри.       И аккуратно провел ладонью под язычком пламени, будто срывая цветок.       Свеча мигнула, но не погасла, огонек по-прежнему покачивался на фитильке. А другой, такой же крохотный — над ладонью огневика. Он постепенно набирал силу, начал дрожать, приплясывать, растекаясь ровной полосой пламени, Аэно невольно заворожено потянулся к нему...       — Руки! — совершенно непривычно рявкнул Кэльх. — Ожоги потом лечить хочешь? Добрый день, нехин Айто.       Последнее заставило Аэно осмотреться и обнаружить стоящего у входа в башню брата, с интересом следящего за их уроком.       За прошедшее с Испытания время — а это уже больше двух месяцев, — они с Айто едва перекинулись десятком слов. В последние недели Аэно и вовсе избегал всех. Матушку еще больше втравливать в противостояние с отцом не хотел, как и волновать ее, только принес ей пару горшочков меда, купленных на праздничной ярмарке. Сестренку, которая на известие о Стихии, выбравшей брата, только помотала головой и заявила, что ее совсем не волнует политика, ей еще рано и вообще не положено задумываться о таком, Аэно тоже не решился впутывать. Хотя всерьез задумывался о том, что придется: через два года он уедет, а она останется.       Стихиям понадобится другой огневик, и совсем нет гарантии, что на Испытании малышке Ниилеле не отзовется ни одна Стихия, если колокола Ветровой галереи не пели при ее появлении. Очень может быть, что Ниилела станет вторым огненным магом в роду Чистейших. Позор? Нет, требование Стихий.       С братом же он просто не хотел общаться — прекрасно помнил выражение на его лице, когда вышел после Испытания.       — Добрый день, — расплывчато поздоровался Айто, ни к кому конкретно из них не обращаясь.       — Вы что-то хотели? — Кэльх говорил вроде вежливо, но уж точно без той теплоты, которая полагалась Аэно. Хотя и ядовитой иронии, полной мерой достававшейся нехо Аирэну, в его голосе не было.       — Просто... Взглянуть, — брат пожал плечами. — Чем вы тут занимаетесь, и как Аэно. Слуги сказали, он чуть не упал с лестницы?       — Я в порядке, благодарю за заботу, брат, — Аэно внутренне жгуче досадовал на него, ведь, не прерви их брат, возможно, сейчас учитель показал бы что-то новое. И эта показная суровость... Она совершенно не была по душе младшему нехину. Словно делала их чужаками, а это ведь не так совсем!       — Не думаю, что присутствовать на занятиях огненных магов — полезно воздушнику, — голос не дрогнул, но уже в самой фразе крылось достаточно яда.       — Честно говоря, это так, — кивнул Кэльх. — Нехин Айто, я прошу прощения, но ваш ветер...       Ветер и впрямь вился вокруг брата, не такой ледяной и колючий, как в коридорах, но все равно выгоняющий из башни уютное тепло.       — Ну хорошо. Занимайтесь. И я рад, что с тобой все в порядке, брат.       С этими словами Айто ушел, а Кэльх замер, напряженно прислушиваясь к его шагам. Потом повел рукой, от него во все стороны рванула волна тепла, окатив Аэно и заставив прижмуриться от удовольствия. Из башни будто вынесло даже воспоминания о ветре.       — Сегодня же факел у двери сделаю, с той стороны. А лучше два, — пробормотал наконец Кэльх. — Аэно, извини, что рявкнул. Я бы удержал огонь, но в глазах твоего брата...       — Я все понимаю, — Аэно бледно улыбнулся. — Не стоит беспокойства. Может быть, я всего лишь шестнадцатилетний недоросль в твоих глазах, но я, как никто иной, знаю свою семью и нравы воздушных магов. А чем помогут факелы? — он решил свернуть с опасной темы на ту, что была более интересна и познавательна.       — Аэно... — Кэльх хотел было что-то сказать, потом тяжело вздохнул и передумал. — Факелы — огонь. Смогу отслеживать ветер и просто людей, чтобы к нам больше никто так не подошел. А пока — продолжим?       Он снова «сорвал» пламя со свечи, протянул руку Аэно.       — Аккуратно, не суй пальцы в огонь, лучше проведи сбоку. Попробуй почувствовать его.       Юноша коснулся огненного цветка, совершенно не обжигавшего, а ластившегося к его пальцам, улыбнулся и словно взял его из рук учителя, как огненную розу на коротком стебле — такими иногда придворные щеголи украшали прически.       — Я хотел бы кое-что узнать у тебя. Но потом подумал — буря раздери все, за стенами лето, а мы сидим тут, как сычи. Давай сбежим? Я покажу тебе великана, который ковыряется в носу.       — А твой отец? — Кэльх осторожно опустил руку, любуясь тем, как Аэно бережно держит огонь. Способность и талант ученика его всегда радовали.       — Мой отец может прыгнуть с Птичьей в водопад, — незамысловато послал нехо Аэно. — Завтра на рассвете, договорились?       — Договорились, — рука учителя накрыла его ладонь, гася огонь.