Делай, что должно

      Утро выдалось именно таким, как хотелось Аэно: с густым жемчужным туманом и ровным ветром с Алого перевала, а не с долины Тысячи ручьев. Значит, стоило поспешить, чтобы оказаться на тропе к Великану до того, как упадет роса. У Белых столбов можно будет сделать привал, пока солнце не высушит тропы, позавтракать, и идти дальше.       Этна Лаана с радостью сунула им в мешок цельного копченого гуся, две лепешки, кожаный туес с острым соусом на бараньем жире, крепко обвязанный тряпицей, хотя соус бы и так не вытек — его нужно было сначала растопить, или так намазать на хлеб. Несколько яблок и два крупных, с две мужских ладони, пирога — с ягодами и грибами. Этого, в принципе, должно было хватить им, чтобы поддержать силы и вернуться назад не смертельно-голодными.       — Аэно, прихвати еще запасные штаны, что похуже, — сказал Кэльх, и юноша, пожав плечами, повиновался. Кто его знает, зачем. Купаться там все равно негде, кроме скал, ничего нет.       Не забыл он и фляжку с бальзамной водой и обычной — родников по пути к Великану не было.       Нагрузились они в итоге прилично, Кэльх зачем-то еще небольшую вязанку дров взял — от этого у Аэно предвкушающе екнуло в груди. Но вот выбраться из замка хотя бы относительно незаметно, чтобы совсем уж сразу к отцу не побежали... Для этого пришлось приложить некоторые усилия, зато потом от вольного воздуха чуть голова не закружилась.       Аэно, хоть и был нехином и воспитывался в строгом соответствии с кодексом рода, как и все дети, обожал удирать из замка и лазать по окрестностям. В самом замке его ровесников было немного, но чуть дальше, вернее, выше, в горах, росли дети пастухов и бортников, которые знать не знали, чем этот пацан с облупившимся от солнца носом отличается от них. Так что детство Аэно было счастливым настолько, насколько оно могло быть таким. Он знал каждую козью тропу, каждый ненадежный камень, каждый ручей или родник. Его научили вязать обережь, когда спускается или поднимается по отвесной скале, чтоб после хватило одного рывка освободить веревку. Он даже охотиться умел с горскими короткоплечими самострелами, крепящимися на руку.       — Я так не хочу отсюда уезжать, Кэльх. Смотри, — Аэно остановился на краю широкого каменного карниза, повел рукой по воздуху, и, словно повинуясь его жесту, туман резко упал, а выглянувшее из-за снеговой пятиглавой вершины Янтора солнце заставило росу засверкать так, что на миг стало больно глазам. — Смотри, учитель, это ведь моя земля, я родился здесь, меня призвала Стихия, чтобы отогреть ее.       Учитель стоял рядом и смотрел. Смотрел, впитывая этот блеск, ставшие ярче, будто омытые за ночь краски. Стоял, касаясь плечом, и наконец мотнул головой.       — Понимаю, Аэно. Но у каждого есть долг, который нужно выполнить до конца. Что бы ни случилось и чего бы не хотелось.       — Я знаю. Ты не скажешь, кто он? — выпалил прежде, чем смог прикусить язык.       — Не могу, — не пришлось объяснять, кто — «он», Кэльх все прекрасно понял. — Извини, Аэно, просто не могу. Долг.       — Я понимаю... — юноша опустил голову, привычно потянулся рукой к прядке на виске и отдернул ее, снова взглянул на огневика. — Но хоть немного рассказать о нем ты можешь? Без имен? Какой он? Почему согласился принять меня младшим вместо того, чтобы жениться?       — Не могу. Но могу рассказать закон. Что бы у вас тут ни говорили, у светлых… — Кэльх усмехнулся, явственно давая понять, как он относится к этому делению. — В общем, у нас не все так просто. Мужские браки — явление редкое, слишком много условий надо соблюсти. Один супруг не должен быть старшим в роду — а лучше, чтобы у него было сразу несколько взрослых братьев. Отсутствие перспектив не обязательно, но приветствуется — он теряет свой род, теряет все старые права. Другой... На другого накладывается еще больше ограничений. Он должен иметь наследника, лучше двух, и быть вдовцом — или быть бесплодным. В первом случае молодого супруга берут обычно как регента для детей, если они еще маленькие, а их отец болен. Он включается в род, но не имеет права наследования — только пожизненное обеспечение. Во втором супругу отходит место наследника, который может продолжить род. Обычно ему достается и любовница, а бастарды признаются официально.       — Вот теперь я буду гадать, то ли мне, едва вступив в брак, грозит овдоветь, то ли придется притираться не только к старшему супругу, но и к незнакомой женщине, чтобы обеспечить его род наследниками, — слегка досадливо сморщил нос Аэно. — Но все равно, спасибо.       Слова учителя дали Аэно целый пласт пищи для размышлений, но он сейчас не хотел об этом думать.       — Значит, строгие правила, регламентирующие подобные браки... А как относятся к младшим супругам простые люди?       — Скорее с сочувствием — не по любви же, а ради дела. Или ты боишься, что тебя будут презирать за это?       Аэно кивнул. Он ни за что бы не признался в подобном страхе отцу или брату и пощадил бы от такого свою мать, но Кэльху было легко сказать:       — Да, боюсь.       — Воздушники... Аэно, огонь нельзя удержать в узде, это правда — пережжет, себя или других. Мы слишком гордые и прямолинейные. С землей проще, земля спокойна... Они это и придумали, по-моему. Но — для дела. И это поймет кто угодно. Так что не бойся.       — Но ты держишь свой огонь. Пусть не в узде, я сказал бы, как охотничью птицу, прирученную оставаться на перчатке даже без колпачка и возвращаться к хозяину по первому знаку.       — А вот этому ты сегодня будешь учиться, — Кэльх внезапно подмигнул. — Пошли?       — Сначала — завтрак. Еще не просохли тропы. К тому же, я с вечера голодный, — Аэно состроил несчастное выражение лица, заставив Кэльха рассмеяться и согласиться.       Белыми столбами назывались четыре серовато-белых каменных «пальца»-останца, оказавшиеся крепче окружавшей их когда-то породы. Они были слегка шершавыми, кривыми, и казались рукой заживо погребенного чудовища, пытающегося выбраться из-под камня.       — Горцы говорят, это каменный удэши, злой дух, которого когда-то победил местный маг, завалив скалами так, что только рука и осталась торчать, — заметил Аэно, забираясь между останцев и приседая. — Иди сюда, только осторожно. Смотри.       На покрытых мхом и пучками жесткой, жилистой травки камнях в крохотном гнездышке притаилась, считая себя невидимой, серовато-бурая птичка.       — Это серебряный тапи, родич тех, что гнездятся на Птичьей.       — У нас на равнине водятся бурые тапи. Они такие... Надутые и важные. Вечно прилетали ко мне на окно выпрашивать крошек, — внезапно поделился Кэльх, осторожно заглянув через плечо Аэно. — Наши почти такие же, только чуть темнее. А этот почему серебряный?       — Потому что это — самочка, — улыбнулся тот. — А если нам повезет, ты увидишь ее самца.       Им повезло: дружок маленькой наседки, греющей три совсем уж крохотных яичка, появился очень скоро. Если бы он сел рядом с самочкой, распустив крылышки, они бы ничем не отличались. Но он принялся виться над гнездом и наблюдающими за ним людьми, отважно пытаясь прогнать чужаков, и Кэльх увидел, что грудка, горлышко, изнанка крыльев и хвоста у этого тапи — яркая и в самом деле отблескивающая, словно полированное серебро. Его огневик признал красивым и серебряным по праву, еще бы, вон как сверкает.       Потом они ушли, чтобы не тревожить птиц и перекусить, как собирались — время на наблюдение потратили, а надо бы и в путь. Но о проведенных рядом с гнездом минутах не жалел ни один, Кэльх так и вовсе улыбался счастливо-рассеянно, лучился живым теплом, будто опустившееся с неба солнце. И Аэно ничуть не пожалел, что решился грубо нарушить приказ отца и сбежать из замка. Иначе не увидел бы вот этой улыбки, которую так хотелось потрогать. Он вздрогнул и украдкой дернул себя за волосы, чтобы выгнать из головы неуместную дурь.       — Куда мы идем? — спросил после завтрака Кэльх, когда Аэно повел его дальше и выше по тропе, помогая преодолевать щели и карнизы. Путь был потруднее, чем на Птичью, помощь требовалась часто.       — На Великаний нос. Есть тут такая скала, которая очень похожа на уродливую башку с огромным носом. К ней тянется Палец. Все вместе выглядит, как будто великан решил поковырять в носу пальцем, да и окаменел.       — Звучит интересно... Аэно, а там будет где-нибудь место, чтобы разложить костер? Не на ветру, между скал, но чтобы не очень тесно.       — На Плече, пожалуй. Там обычно довольно тихо, площадка ровная, шагов десять в длину и столько же в ширину.       — Отлично, это нам подойдет. Ну, показывай своего Великана?       Аэно мог выбрать путь через Локоть, и тогда они сразу же выбрались бы к Плечу. Но у развилки он свернул к Колену, зная, что путь этот сложнее, пусть и ненамного. Зато можно будет у моста передохнуть, попить воды с бальзамом, успокоить сердце перед переходом по Пальцу. Это, конечно, был не гребень горы перед Птичьей, но Великан находился выше, а под Пальцем простиралась пропасть, дна которой с узкого каменного мостика было не разглядеть. Иногда там даже проплывали облака.       Поднимался он, не торопясь, чтобы сохранить силы и себе, и Кэльху. К тому же, что за радость будет выбраться к мосту, чтобы просто повалиться с высунутыми языками и потерять время, которое можно потратить на любование видом? С Пальца видать замок, похожий на детскую игрушку, и городок. Оттуда можно рассмотреть вообще практически все майоратные земли анн-Теалья анн-Эфар.       Иногда, раньше, он подолгу сидел там, разглядывая их и пытаясь представить: а с неба это выглядит так же? Если подняться еще выше? Но сейчас... Почему-то именно сейчас, сжимая руку учителя, помогая забраться на очередной уступ, Аэно понял: не нужен ему никакой ветер. И вид на землю с высоты тоже не нужен, хватит того, что отсюда открывается. Он ни на что не променяет жарко пылающий внутри огонь и Кэльха, замершего с приоткрытым ртом, неверяще вглядывающегося вдаль, такого... такого живого и не скованного потоками ледяного ветра. Не променяет возможность встать рядом, обнимая за пояс, потому что здесь, на огромной высоте, может закружиться голова или стать трудно дышать.       — Все хорошо, Кэльх?       — Да, просто это... Это потрясающе, — выдохнул тот. — Спасибо, Аэно. За то, что показал.       Юноша солнечно улыбнулся, кивнул на мост:       — Тогда идем? Ветер сегодня тот, что мы зовем «ладони», он нас поддержит, а не будет стараться уронить, как на Птичьей.       — Идем, — Кэльх все никак не мог прийти в себя, так и норовил обернуться, поглядеть еще раз... Да уж, на равнинах таких видов и нет, откуда им там взяться, если все плоское, как стол?       — С Носа видно еще лучше. Кэльх, я тебя сейчас веревкой привяжу, если будешь так вертеться и пытаться свалиться с Пальца!       Каменный мост в самом деле напоминал палец. Обточенный и обглоданный ветрами перешеек между двумя вершинами скалы толщиной с вековой дуб, идущий сперва довольно круто вверх, а потом почти ровно. Насколько знал Аэно, Палец был около пятисот локтей длиной. Когда-нибудь ветер и влага подточат его окончательно, и под каким-нибудь смельчаком или под собственной тяжестью он рухнет в пропасть. Аэно молил Стихии, чтобы случилось второе. Но пока что перешеек был надежен, ветер вырывался из ущелья сплошной ровной стеной, на которую, при желании, можно было даже опереться на мгновение, что необходимо для восстановления равновесия.       Перебрались спокойно, Кэльх словам внял и сосредоточился на камне под ногами. Взгляды украдкой нет-нет да бросал, но когда был уверен в опоре.       Аэно вообще поражал контраст: то огневик становился суетливым, даже сидя на месте болтал ногами, вертел что-то в руках. То успокаивался, сосредотачивался так, что отвлечь его было нереально, и тогда ни единого лишнего движения, все по делу и выверено до совершенства. Между двумя состояниями было еще множество приграничных, разной степени смешения, но переход между этими крайностями все равно каждый раз завораживал. Аэно очень нравилось наблюдать за магом. Возможно, в той же степени, что и за остальным миром. И он был достаточно наблюдателен, чтобы отыскать гнездышко тапи среди мха или признаки усталости на лице учителя.       — Можем и не лезть на Нос, спустимся к Плечу, разогреем гуся и хлеб с соусом?       — Знаешь, наверное да, — подумав, кивнул Кэльх. — Извини, что так... Мне это еще непривычно, а в замке только по лестницам и бегать — плохая тренировка.       — Впереди еще много времени, побываем и там, — согласился Аэно. — Ничего страшного. Я просто хочу показать тебе любимые места. Ну... и запомнить их тоже, ведь я вряд ли когда-нибудь еще увижу свои горы.       — Не загадывай наперед, кто знает...       Спуск прошел веселей: гусь как будто манил из мешка, обещал быть сытным и вкусным. После принятия силы Аэно вообще начал замечать, что ест раза в два больше обычного, а то и в три — но хоть бы что в бока ушло. Наоборот, за эти два месяца он, кажется, стал еще более поджарым, чем раньше. Вот только, что удивительно, неудобств или слабости от этого не испытывал.       Плечо Кэльху понравилось, он осмотрелся, покивал, костром занялся сам, складывая его как-то хитро, по-особенному. Аэно не мешал, хотя было жутко интересно. Знал, что учитель всегда все расскажет и покажет, как только будет готово.       Каменная голова Великана закрывала площадку от потоков ветра, разбивающихся о Нос, солнце на такой высоте жарило вовсю, так что волосы Кэльха грозили таки превратиться в рыжие, как подобает огненному магу из легенд, выгорев на этом яростном свету. А кожа, где ее не защищает одежда, наверняка потемнеет, главное, не сгорела бы.       Мысль оказалась почти пророческой. Потому что, когда доели, а костер прогорел, рассыпавшись ровным кругом углей, Кэльх просто кивнул на него:       — Будешь плясать. Не как я на площади, просто попробуешь, я поведу. Штаны взял? Молодец, надевай их, иначе хорошее пожжешь.       Памятуя о вбитых в ученика запретах, он отвернулся, давая ему время переодеться. В Аэно ему нравились беспрекословное подчинение и особенно — готовность учиться. И, когда получил разрешение, — способность задавать правильные вопросы, вот как сейчас.       — Мне нужно что-то услышать, учитель? Ты ведь не просто так танцевал, ты слышал голос Пламени.       — Не совсем... Там другое пламя, людское. С ним тебе еще рано, тебе сейчас свое нужно услышать, — объясняя, Кэльх стягивал сапоги, закатывал штанины, чтобы не перепачкать их, как в прошлый раз. Рубаху он тоже снял, первым шагнул на угли, будто на обычные камни.       — Давай руку. И потянись к своему огню, выпусти его наружу — не на свечу, на себя.       Это получилось с первого раза, и рядом с Кэльхом вскоре словно гигантский факел запылал ровным, золотистым огнем, без искр и копоти, как иногда случалось у огненных, не умеющих удержать свою силу. Там, в этом факеле, прикрыв глаза, замер его ученик, потом плавно развел руки, вытянулся на пальцах, шагнул…       Даже первый огненный танец Аэно был похож на танцы его родины: он все ускорялся, и искры все же полетели — юноша терял концентрацию. Пришлось снова ловить за запястье, подхватывать, вести, замедляя и подталкивая к нужному ритму. Кэльх ловко кружил вокруг, окутанными пламенем руками держал, не давая сделать неверного шага, заставляя ступать ровно, пока искры снова не сменились четким ореолом, медленно затухающим, как угли у них под ногами.       Когда от них остался лишь пепел, Кэльх поймал Аэно, прижал к груди, позволяя отдышаться и не сразу запаниковать: как он и предполагал, одежда попросту сгорела. Сам он остался одетым, ну так на то он и обученный опытный маг. А от щек нехина потом, когда тот сообразил, что совершенно обнажен перед кем-то, можно было спокойно зажечь еще один костер.       — Если что — у нас обычно танцуют без одежды. На учеников новой не напасешься, — фыркнул Кэльх. — Стоять можешь? Или лучше сесть?       — То есть, вот совсем без? — севший на подстеленную куртку Аэно в изумлении приоткрыл рот, сделавшись похожим на птенца.       — А как еще? Чтобы настолько научиться контролировать пламя, не один год нужен. Это ты у меня способный, так быстро плясать отправился. Другие на второй год обучения по углям только ходить могут, не то что на второй месяц!       Вместо того чтобы, приняв заслуженную похвалу, хотя бы порадоваться, Аэно внезапно сник, ссутулился и принялся натягивать штаны.       — Аэно? — не понял Кэльх.       — Пообещай, что не оставишь меня тут одного ни на день? До того самого дня, когда меня отправят... к нему. Пожалуйста.       — Я сделаю все, что должен. Не бойся, — учитель обнял его, обдал теплом. Потом, помолчав, внезапно сказал:       — Кэльх Солнечный.       — Спасибо, — Аэно прижался к его обнаженному плечу лбом, вдыхая запах разгоряченной танцем кожи, огня, целовавшего ее. То, что ему сказали — то ли родовое имя, то ли прозвание кого-то из предков, им ставшее, — было очень ценно. И Аэно собирался сохранить этот секрет.