Делай, что должно

      Еще никогда Кэльху не доводилось учить такого огневика. Были чуткие, были слабые, были умелые, были ленивые. Но такие одновременно сильные, восприимчивые и талантливые... Нет, с Аэно не мог сравниться никто. Кэльх уже с восторгом представлял, какой маг из него вырастет: да если он, считай, за три месяца сумел такое, то что будет за два года? И после никто не даст Аэно бросить учебу — это просто непростительно, такой талант губить.       Правда, кажется сам он слегка переусердствовал, слишком нагрузив юношу уроками: тот последнее время ходил какой-то вялый, разбитый, постоянно хотел спать. Обеспокоившись, что замковой еды все-таки мало, — после той вылазки нехо обозлился на сына и велел стражникам не выпускать его никуда весь назначенный срок, — Кэльх порадовался, что купили тогда меду. Посоветовал есть понемногу, если захочется.       Не помогло, Аэно так и ходил, зевая и сшибая углы.       Все это Кэльху совершенно не нравилось, но что именно не так, он не понимал. Огонь в нехине горел ровно, ярко, так что это точно не было связано с магией. Познаний в медицине у Кэльха было немного, все же это не было его призванием, но и признаков болезни он не видел.       — Может быть, тебе чего-то хочется?       Аэно мотал головой.       — Только спать.       Волосы его, светлые, с рыжеватой искрой, вившиеся задорными кудрями, стали тусклыми и как будто даже выпрямились. А еще он стал часто пить воду и облизывать сохнущие губы. Но последнее Кэльх списывал на жару последнего летнего месяца, он и сам пил, как конь, и почти все выходило с потом. Вот только Аэно не потел так сильно.       Все стало ясно, когда на занятиях нехин слишком выложился, а потом в охотку навернул почти половину горшочка меда под травяной чай с лепешкой.       Они сидели на кухне — слуги уже привыкли к этому, да и кухарка была только за, ей тоже не нравилось, что с молодым нехином творится что-то не то. Так что она не гнала огневиков, позволяя сидеть, сколько влезет. Вот и сейчас они, поев, не уходили. Кэльх следил за суетой на кухне, прислушивался к голосу огня в очаге. Краем глаза поглядывал на Аэно, который сидел на месте у стены. Сидел, все сильнее опираясь на нее, пока наконец не сполз, почти ложась на стол.       Тут до Кэльха и дошло — как по голове ударило.       — Аэно!       Юноша попытался выпрямиться, но на это у него уже не оставалось сил, только сильнее завалился на столешницу, беззвучно шевеля потрескавшимися до крови губами.       — Что с ним? — этна Лаана подбежала с другого конца кухни, завидев такое, но Кэльх на нее даже не поглядел. Подхватил Аэно, почти волоком потащил к очагу — некогда было на руки поднимать. Огонь взметнулся, взревел, делясь силой.       — Аэно, ты меня слышишь? Призови огонь!       Глаза нехина застилала пелена, последняя доза яда, добавленного в любимое лакомство, была больше прочих, да и копился яд в его теле долго, убивая исподволь. И все же он услышал, попытался, дар в нем не угас и не истончился ядом, на безвольно упавшей на камни пола ладони заплясали искорки.       Хоть что-то. Кэльх подхватил их, сжал холодную ладонь, разжигая, пылая тоже и так, чтобы перекинулось и на ученика. Огонь — он не лечит так, как вода или ветер, не придает здоровья и сил, как земля. Огонь сжигает все, что вредит: сейчас черные искры проскакивали в пламени именно по этой причине. Кэльх раз за разом огненным валом гнал пламя, выжигая яд, прижимая бьющегося Аэно к полу: неважно, что больно, неважно, что кричит, зато поможет, еще не слишком поздно. Огневики — твари живучие. Уже, кажется, сдохли, ан нет, если хоть одна искорка теплится — выживут.       Слуги, побросав все дела, сбились в кучу на дальней от печей стороне, опасаясь даже шевельнуться. Только этна Лаана замерла поблизости, хоть и заслонялась рукой от жара, докатывавшегося и до нее, шевеля концы платка в узле надо лбом и выбившиеся из-под него седые волосы. Она была намерена узнать ответы на свои вопросы, как только станет ясно, что младший нехин в порядке или хотя бы не при смерти.       И она имела на это право. Потому что от нее шло тепло, правильное, человеческое тепло, так нужное сейчас Аэно. Кэльх обернулся — кухарка чуть не отшатнулась, заглянув в почерневшие, как угли, глаза.       — С ним нужно побыть, — Кэльх говорил медленно, с трудом выталкивая слова. Он и вспоминал-то их с трудом, в голове еще шумело и выло. — Мне или вам, этна. Все время, пока не очнется.       — Конечно, этин Кэльх, как скажете.       Старуха, не показав и виду, что ей тяжеловато уже, опустилась на колени, устроив на них голову бессознательного сейчас нехина, принялась потихонечку поглаживать узловатыми пальцами его лоб.       — Что делать хоть будете, этин Кэльх? Глупостей только не натворите.       — Не натворю, — он медленно поднялся на ноги. Огонь внутри шипел, искрил и метался во все стороны, но Кэльх не был бы собой, если не сумел бы его обуздать.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       — Но все уже зашло слишком далеко. Я скоро, этна. Очнется — дайте ему немного чистой воды.       — Все сделаю. От очага не переносить, верно? — по повелительному мановению руки этны, хозяйки и богини кухонного царства, где даже этин Намайо не смеет командовать, ей помогли приподняться и сесть уже на плоскую подушечку, рядом под руку поставили кувшин со свежей водой.       — И огонь пожарче разведите, — кивнул Кэльх и вышел.       Путь до кабинета нехо показался странно длинным и пустым. Возможно, встречные просто разбегались, Кэльх не был уверен, что по волосам сейчас огненной короной не пляшет пламя. Солнечный... Выдержки все-таки хватило, чтобы сначала стукнуть металлическим кольцом, ощутимо нагревшимся в руках, и только потом открыть дверь.       — Нехо Аирэн. Нам стоит поговорить.       Хозяин замка недовольно поджал губы, даже не повернувшись от бумаг на столе.       — Что вам нужно, этин? Еще дров и свечей? Я не понимаю, почему нехин Аэно и вы сами с этим не разберетесь.       — Потому что вашего сына отравили.       Пару мгновений длилось молчание и тишина, не шелохнулось ни пылинки. А потом ураган разметал бумаги и превратил нехо Аирэна в бешеное всклокоченное чудовище, готовое рвать голыми руками и поить вихри кровью врагов.       — Кто пос-с-смел?!       — Я думал — вы, — честно ответил Кэльх. Пламя внутри немного стихло, улеглось.       Маги — они... Они очень подвластны скрытой в них силе. Настолько, что в определенные моменты нельзя играть, нельзя лгать. Просто не получится, любой другой маг заметит фальшь, учует недовольство Стихий. Нехо Аирэн был абсолютно искренен в своем гневе и стремлении найти виновника.       — Отравили не до конца. Я успел выжечь яд.       — Он жив? — слегка унялся и ветер, позволив услышать в голосе облегчение.       — Выживет, если не добьют. Я теперь понимаю: то падение с лестницы... — Кэльх закусил губу, забарабанил пальцами по бедру. — Мне показалось, там был ветер, но их по коридорам летает столько — не разберешь.       — Но почему вы ничего не сказали мне?       Нехо одним движением руки навел в кабинете относительный порядок, тонкие струйки воздуха собрали бумаги и водрузили кривые стопки на стол, пригладили волосы мужчины и его одежду.       — Или вы думали, что я могу убить сына? Да как вам такое только в голову... кхм... то есть, конечно, в гневе я могу переусердствовать, но маги более крепкие, чем обычные люди, — нехо Аирэн неловко отвел глаза, верно, вспомнив, как едва не размазал сына по стене в день прибытия огневика.       — Потому что у воздушников вечно ветер в голове. Выдувает все умные мысли, знаете ли, — Кэльх сейчас не сдерживался — уж лучше словами, чем полыхнуть, выплескивая все скопившееся. — Додумались же — даже поесть ему не давать!       Вместо того чтобы возмутиться, нехо усмехнулся:       — Я прекрасно знал, что Аэно договорится с этной Лааной. Думаю, стоит признаться, зачем я все это затеял? Этот показной гнев и придирки-притеснения.       — Не знаю зачем, но характеры огневиков вы, похоже, совсем забыли. Ладно, рассказывайте.       — Вы правы, забыли. Мне казалось, если в последние два года здесь Аэно будет плохо и неуютно, он скорее привыкнет к новой жизни вдали от Эфар-танна, не будет так сильно скучать. Должно быть, я ошибся.       — Нехо... — Кэльх взглянул ему в глаза. — Вы достойны своего предка. Вы тоже идиот! Огонь — это не только пожар, но и тепло, людское тепло, которого вы своего сына почти совсем лишили. Он даже в город выбраться не мог, не будь рядом меня — заболел бы.       Злиться и бушевать нехо Аирэн не стал, отошел к давно починенному окну, оперся на узкий подоконник, глядя на горы.       — Но вы рядом с ним, и только поэтому он жив. Позвольте вопрос, этин Кэльх?       — Я слушаю.       — Вы к каждому своему ученику так привязываетесь?       Вопрос был действительно неожиданным и настолько выбил из колеи, что Кэльх растерялся. Потом до него дошло, и он хмыкнул:       — Вы точно совсем позабыли, что такое пламя. Может быть, как-нибудь выберетесь из своих гор и съездите к нам? Или хотя бы спуститесь с этих высот в город? Мы горим, нехо, мы не умеем иначе. А вы даже своих жен лишь через два слоя ткани любите.       — Возможно. Но все же примите совет: не позволяйте Аэно привязаться к вам, если не хотите, чтобы потом он метался между долгом и любовью. Шестнадцать — такой возраст... Может быть, я и не знаю огневиков, но я прекрасно знаю своего сына. В отличие от Айто, он способен с разгону и по самые уши влипнуть в человека, не видя изъянов, дурных привычек, преград и прочих недостатков.       — Это-то я как раз понимаю... Ладно. Что будем делать с отравителем?       Вопрос был... Тот еще. Хотя бы потому, что воздушной магией в замке владели ровно двое. И нехо не мог не понимать этого, потому так тянул, откладывал. Он и сейчас молчал, до белизны стискивая тонкие пальцы на подоконной доске. Наконец, отозвался:       — Я поговорю с ним. Прямо сейчас. Желаете присутствовать?       — Да. Хочу понять, что его вело.       — Вы должны понять, что ему ничего за это, кроме порки, не будет. Он — мой наследник, — нехо твердо взглянул льдистыми серыми глазами в глаза огненного мага, все еще темные, цвета угля. — И, если это именно его вина, я отошлю Айто на эти два года из замка.       — Если это защитит жизнь нехина Аэно — то пусть будет так.       — До совершеннолетия Аэно — точно. А дальше это будет обязанностью его супруга.       Нехо Аирэн взмахом руки сотворил ветерок, отправил его в распахнувшуюся дверь.       — Нехин Айто скоро будет. Присядьте, этин.       Стул ветра поднять не смогли, тот был слишком тяжелый и массивный. Кэльх наклонился и поставил его на ножки сам, сел, стараясь не слишком нервировать хозяина кабинета. В смысле, не барабанить пальцами по дереву, это очень уж громко. Лучше спрятать руку за спиной и теребить складку рубахи. Все равно спокойно не усидит, а так хоть приличия отчасти соблюдены.       Быстрый перестук каблуков оба услышали издалека, коридоры замка были гулкими, а нехин Айто спешил, как мог: злить отца он опасался ровно в той же мере, что и Аэно. Дверь оставалась приоткрытой, но молодой маг все равно ради приличий стукнул кольцом, провернувшимся в погнутом от удара клюве орла с мерзким скрежетом, и остановился на пороге.       — Вы звали меня, отец?       Что от него могло понадобиться, нехин явно не совсем понимал. И столь же явно чуял, что только что в кабинете бушевали ветра. А уж присутствие учителя младшего брата и вообще заставило его ощутимо напрячься. Это было отмечено обоими мужчинами.       — Войди и закрой дверь, — приказал нехо Аирэн.       Тяжелую створку захлопнул ветерок — Айто явно сделал это не задумываясь, по привычке, дав тем самым Кэльху возможность прислушаться к чужой стихии.       У каждого мага был свой почерк, несмотря на общую принадлежность. Так, ветра нехо Аирэна обжигали морозом и больше подходили зимней буре — сильные, злые, они сбивали с ног и зло свистели, даже будучи самыми крохотными сквознячками.       Ветра старшего нехина... В них было другое. Они напоминали тот ветер, который Аэно назвал «ладонями» — не сбивали с ног порывами, а шли сплошной волной, будто двигалась стена воздуха. С такими не поймешь, тепло или холодно — какой там, когда вдохнуть не получается.       Кэльх обернулся к нехо и кивнул: именно такой ветер он учуял тогда, когда Аэно полетел с лестницы. Сам-то Аэно вряд ли бы разобрал, чуять чужую стихию он уже научился, а вот такие тонкие различия — это определенная сноровка нужна была. Даже странно, что сам подумал сперва на нехо, совсем ведь разная сила. Наверное, просто нечасто сталкивался со старшим нехином, не прислушивался.       А ведь Аэно, скорее всего, понял, что его толкнули, то-то ходил, словно в воду опущенный. Но из-за попытки отца отдалиться — глупой и жестокой, стоит заметить, — решил, вероятнее всего, что это именно его рук, точнее, силы, дело. Нужно будет и об этом поговорить, и о том, что таиться от учителя нельзя ни в коем случае.       — Отец? — осторожно спросил Айто, когда молчание затянулось.       — Ничего не желаешь сказать? — голос нехо звучал на удивление ровно и даже не холодно — отрешенно.       — А что должен?       Молчавший Кэльх прикрыл глаза. В кабинете сейчас повисло такое напряжение — казалось, воздух разделился на две части. Самому бы не вспыхнуть...       — Например, объяснить, за что пытался сбросить с лестницы, а потом травил брата, — еще более отрешенно, если только это было возможно, сказал нехо.       Напряжение достигло критической точки, и Кэльх открыл глаза.       Ветра не сорвались, нет, только Айто выдохнул со свистом сквозь сжатые зубы.       — А я думал, ты поймешь, отец... Ведь ты видел, каким монстром он стал! И знаешь, к какой судьбе ты его приговорил!       — Монстром? — нехо Аирэн поднялся из-за стола, оперся на ладони. — Он. Твой. Брат. Не его вина, что отозвавшаяся Стихия оказалась Огнем. Как бы ни окрасилась его сила, он не изменился — это все тот же Аэно, и я крайне разочарован в том, что ты этого не видишь. Касаемо же судьбы — что ты имеешь в виду?       Губы старшего нехина как-то странно скривились, так, что и не разобрать эмоцию.       — Знаешь, отец... Как-то раз я пошел в город. Давно, когда был даже младше Аэно сейчас. На праздник, хоть ты и запретил. Хотел поглядеть, уну надел попроще, ленты из волос выплел.       Нехо кивнул, и это можно было трактовать и как то, что он знал, что сын ходил в город, и как требование продолжать.       — Меня приняли... за девушку, — говорить Айто было тяжело, но он продолжал, с трудом выталкивая слова. — Закружили в общей сутолоке, поцеловали... Это было мерзко! И ты хочешь такого Аэно?!       — Я хочу, чтобы ты не равнял брата по себе. Спросил ли ты у него, что он чувствует, приняв Огонь? Спросил ли, осознает он, что его ждет, или нет? Или ты, может быть, знаешь, кто станет его старшим? Или законы Темных родов? Знаешь ли наверняка, что Аэно принудят к чему-то постыдному для него?       Айто молчал, осмысливая слова отца.       Больше слушать не хотелось, и Кэльх поднялся, нарочито громко сдвинув стул.       — Досиделись в своих заоблачных высях. Люди старшего нехина в лицо не узнают, брат за брата жизнь решает... Я к нехину Аэно, нехо.       — Идите, этин Кэльх. Думаю, в данный момент он нуждается в вас, — кивнул нехо, даже не отреагировав на ядовитый и справедливый упрек.                     В следующий раз нехина Айто Кэльх увидел перед самым его отъездом.       Честно говоря, он вообще не следил за происходящим в замке, почти все время сидя у постели Аэно. Иногда его сменяла этна Лаана, чтобы огневик мог хоть немного поспать. Сейчас самое тяжелое было уже позади, Аэно шел на поправку, но Кэльх все равно старался надолго не уходить — огневикам, даже больным, тяжело лежать без дела, их следовало чем-то занимать, хоть разговорами, хоть чтением вслух — чем угодно, лишь бы не рвались на волю.       Тренироваться он строго-настрого запретил, сил у недоотравленного на это пока не было. А вот рассказывать ему обо всем, что приходило на ум, а после — отвечать на сыпавшиеся, словно горох из прохудившегося мешка, вопросы не мешало ничто. Аэно, дорвавшись до возможности спрашивать, не боясь наказания за излишнее любопытство, стремился выжать из учителя все возможные теоретические знания, как воду из морской губки.       Он и сейчас хотел спросить что-то, опять про равнинные дела, но замер, когда в дверь стукнули, а потом не дожидаясь ответа заглянули.       — Аэно, можно?..       За прошедшее время Аэно узнал, чьей волей он едва не отправился к предкам, поговорил с отцом, после чего целый день был словно в прострации, даже не расспрашивал учителя ни о чем. А сейчас замер неподвижно, внутренне сжавшись, словно пытался стать незаметнее.       — Вы что-то хотели, нехин Айто? — сухо уточнил Кэльх, выпрямившись и развернувшись к двери. До прихода гостя он сидел, привалившись к изножью кровати, но сейчас собрался — только что огнем не полыхнул.       — Доброго дня и вам, этин Кэльх, — так же сухо поприветствовал его нехин, сделав вид, что только что заметил присутствие в комнате брата чужака. — Аэно, я могу поговорить с тобой?       — Нам есть о чем говорить? — как ни старался юноша сдержаться, а голос все равно дрогнул.       — Не знаю, — честно признался Айто, вздохнул: — Но я хотел сказать, что желал тебе только добра.       — Тебе не кажется, что ты противоречишь сам себе? — Аэно подтянулся на руках и сел прямо, гневно глядя на брата, решив, что скрывать эмоции не будет. — Счел меня чудовищем — и желал мне добра?       — А что для чудовища добро, как не конец мучений?..       — Да я, в общем-то, и не думал мучиться, — хмыкнул юноша. — Разве что от понимания, что единственный и любимый брат отвернулся от меня.       — Ты не видел себя, когда вышел из зала, — Айто зажмурился и мотнул головой, видно, прогоняя возникший перед глазами образ. — Но я постараюсь... Знай — больше я никогда не подниму на тебя руку. А если потребуется помощь...       Аэно хмыкнул, открыл рот, чтобы объяснить, что в момент завершения Испытания он был не в себе, а в Стихии, если так можно сказать, но снова закрыл его, настороженно и удивленно подавшись вперед еще больше, широко распахивая глаза, в полумраке комнаты казавшиеся подсвеченным солнцем темно-коричневым янтарем.       — И что же, если мне потребуется помощь? — хрипловато спросил, требуя закончить фразу.       — Я всегда откликнусь на твой зов, — твердо закончил Айто.       — Я принимаю твое обещание, брат.       Кивнув на прощание, старший нехин вышел, прикрыв за собой дверь. Кэльх проводил его взглядом, потом встал, задвинул засов и вернулся к постели, на этот раз сев рядом с Аэно.       — Что ты почувствовал?       — Тепло... — медленно подбирая слова, попытался объяснить Аэно. — Как будто над угольком руку подержал... А что это было, Кэльх?       — А от меня им тянет всегда, да?       — И сильнее. Как от целого костра, а я как будто на Носу пересидел и продрог до костей, и так приятно согреться... — Аэно осекся, мучительно покраснел.       — Все хорошо, Аэно. Это просто тепло... Людское тепло. Наша сила не только в огне, но и в нем, — Кэльх улыбнулся, сжал лежащую поверх одеяла ладонь ученика. — Рассказать тебе одну историю? Про такого же, как ты, призванного стихиями?       — Да! — тут же ухватился юноша за возможность сменить тему и узнать что-то новое и наверняка захватывающее.       — Тогда слушай, — Кэльх пересел обратно в ноги, прислонился к спинке кровати. — Когда-то давно жил один нехо. Тоже воздушный, кстати. И случилась у него боль: потерял кого-то из близких по вине Темных. Кто другой, может, пережил бы, простил... Но не он. Столь велика была его боль и ярость, что он запретил все темные ритуалы в своих землях. Более того, он запретил даже то, что творилось испокон веков: костры на площадях.       Огневик насладился расширившимися глазами ученика. Действительно, как это, запретить даже костры?       — Люди не протестовали, они тоже боялись и устали от войны. Костры потухли, и холод пришел в их земли. У того нехо был сын. Юный нехин вовсе не чурался спускаться к народу, но в его сердце не было добра — и потому однажды у одной девушки родился бастард. Нехин не знал о нем, это случилось до его женитьбы. Шли годы. Нехин стал нехо, ребенок вырос, не зная, чья кровь течет в его жилах. Он был очень дружелюбным и общительным мальчиком, и люди тянулись к нему, сами не понимая, что же их влечет. Ты уже догадываешься, да?       Аэно кивнул, завороженный историей.       — Мальчик рос, но так и не попал в зал Стихий. Минули шестнадцать весен, минули и все двадцать — никто не знал о его даре. Но однажды случилось страшное — началось солнечное затмение. Представь, Аэно: обычный день, ничего не предвещает беды, и вдруг свет странно тускнеет. Ты поднимаешь голову — а солнце погрызено неведомым чудовищем. И черный провал заходит все дальше и дальше, солнечный свет становится тревожным, алым, солнца — все меньше и меньше...       Лукаво улыбнувшись, Кэльх разрушил всю устрашающую атмосферу и не дал задать вопроса.       — Я потом расскажу тебе, отчего это происходит. Тогда же люди перепугались. Они решили, что так мстят Стихии за то, что они отказались от огня. Большой костер сложили в мгновение ока — огромный костер. Огромный круг. И Стихии позвали, еще даже прежде, чем дрова прогорели в угли. Он не мог противиться, этот юноша: долгих четыре года он копил чужое тепло, не в силах отдать его. И он шагнул на горящие бревна.       Почему-то рука Кэльха скользнула по распущенным волосам.       — Он плясал, но земля слишком промерзла. Он плясал, отдавая тепло — а ей все было мало. И когда иссякли заемные силы... Он не смог остановиться. Остановиться — значило оставить землю. Оставить сердца людей без огня. И он плясал, отдавая свою силу, — прикрыв глаза, Кэльх произнес почти нараспев: — Волосы — огненной короной, глаза — черные угли... А над ним — узенькое кольцо огня в потемневшем небе. Это было страшно, Аэно, и красиво. Он отдавал долг призвавшей его земле. Он плясал — а она горела под его ногами. Он отдал долг и подтвердил право крови. И он назвал свое новое имя, имя рода: Солнечный.       Аэно смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых по ходу рассказа просто таки светилось великое множество вопросов. А потом напряженно сощурился, скомкал в руках одеяло.       — Кэльх, а могу я спросить кое-что?       — Все что хочешь, отвечу, если получится.       — Когда я проснулся после... Ну, когда ты приехал. Я назвал тебя нехо, и ведь я не был не прав? Или ты все еще нехин? Почему же ты меня поправил и назвался этином?       Аэно смотрел очень серьезно и ждал ответа.       — Нэх Кэльх Солнечный, — вместо ответа представился Кэльх. — Нэх — это не то же, что у вас нехо или нехин, Аэно. Просто указание, что в моей крови есть сила, что я — маг. Этин же у нас — вежливое обращение к не владеющим силой, не более. Ты спросил, владею ли я землями — я ответил, что всего лишь слуга по вашим меркам.       — Ты объяснишь мне эти различия, — и это вовсе не было вопросом.       Иногда в Аэно играла его кровь — более чем сотни поколений нехо, и он приказывал. Хотя Кэльх уже давно заметил, что юному нехину проще попросить, и ему мало кто был способен отказать, семья не в счет. Но когда он приказывал — люди, не задумываясь, выполняли все, словно иначе было просто нельзя.       — Объясню, куда денусь, — улыбнулся он. — Тебе еще минимум дня три лежать... Намек понят?       — Да, учитель, — Аэно внезапно зевнул, не успев прикрыть рот ладонью. — А ты останешься?       — Куда я уйду? Тебе сейчас греться надо. Рассказать еще что-нибудь?       — Да. Расскажи, какое оно — то место, что ты называешь домом?       — Оно... Широкое, просторное. Как твои горы стремятся ввысь, к небу, так мои поля расстилаются во все стороны, пока не столкнутся с холмами, и там сменяются лесами. Только они все равно в чем-то схожи. Здесь небо близко, до него будто рукой можно дотронуться — и в то же время оно такое недостижимое... А на равнинах небо — высоко-высоко, но если лечь в траву, особенно ночью — то оно будто падает на тебя. Или это ты сам летишь в него?..       Кэльх помедлил и замолчал: Аэно уже спал, улегшись на бок, подтянув одно колено к груди и засунув ладони под щеку. Сейчас он казался младше своего возраста. А когда бодрствовал... Впрочем, когда он не спал, он все равно был и оставался шестнадцатилетним юношей, который зачем-то торопится вырасти и стать взрослым. Торопится гореть не для себя, а для других.