Делай, что должно

      — Аэно, можешь не смотреть на меня так, — фыркнул Кэльх, отбросив волосы с лица. — Или ты серьезно решил, что я буду мучить тебя этими несчастными свечами еще месяц?       С момента, когда Аэно лежал влежку, приходя в себя, почти полмесяца и прошло. И огневик будто нарочно затеял проходить с ним самые азы, учил управлять крошечным огоньком пламени на свечном фитильке, заставлять плясать его согласно воле мага. Занятно, конечно, никто не спорил, но засидевшийся в замке Аэно уже изнывал с тоски и скуки, а огонек мог гонять как угодно.       — Ты — учитель, — дипломатично заметил юноша, заставляя крохотный лепесток пламени проскальзывать между пальцев все быстрее, отчего казалось, что тот вытягивается то ли в огненную змейку, то ли в мифическую яштэ — огненную ящерицу, рождающуюся из угля и способную одним прикосновением разжечь костер, а выдохом — спалить целый дом.       — Ага, а ты — примерный ученик, — Кэльх аж рассмеялся, запрокинув голову. — Не бойся, я просто ждал, пока ты окрепнешь. Хочешь еще раз станцевать?       Аэно бросил на него быстрый и почти нечитаемый взгляд из-под ресниц, самую малость покраснел, но ответил с ясно различимым вызовом в голосе:       — Хочу! Но, как всегда, есть одно «но»: отец все еще не дал мне позволения покинуть стены Эфар-танна.       — Здесь вполне хватит места. Одеяло принес, как я просил? А за дверью пригляжу, поставлю барьер. Пока будешь плясать — никто не войдет.       — Что за пляска в четырех стенах, даже если они складываются в круг? — недовольно проворчал Аэно, но принялся послушно раздеваться, чтобы натянуть штаны, которые было не жаль сжечь сырой силой Стихии.       — А ты сделай четыре стены своими. Я не шучу — тут камень, он нам близок, — Кэльх неторопливо выкладывал кострище, заодно проложив и несколько полешек вдоль порога. — Гори не на себя, выплесни силу в башню. Я помогу ничего лишнего не поджечь, а здесь после такого можно будет спокойно заниматься и зимой.       Пока он возился, переодевшийся Аэно прошелся вдоль стен. Башня была круглой в сечении, как дымовая труба доменной печи. Он представил себе, как из-под остроконечной конической крыши вырывается облако дыма, словно из той же трубы, и хихикнул, развеселившись. Конечно, при огненной пляске дыма не бывает, даже одежда сгорает бесследно, что уж о дровах говорить, но представить-то можно?       — Отец учует выплеск силы наверняка. И хорошо, если не примчится ломиться в дверь с требованием прекратить.       — Может мне тогда и вовсе прекратить тебя учить? — проворчал Кэльх, легким движением руки заставляя дрова вспыхнуть.       Кострище прогорело в мгновение ока, оставив подходящие для танца угли, он только и успел сапоги стянуть. Обернулся, поджег те поленья, что лежали у двери — пламя взметнулось вверх сплошной стеной, доставая аж до притолоки, но и не думая касаться дверного полотна.       — Давай. Огонь — внутри тебя, тепло и силу — в камень. Потихоньку, не торопись.       Аэно тряхнул головой, заставляя расплескаться по плечам волосы, бесстрашно шагнул на угли, улыбаясь и почему-то не отрывая глаз от учителя. Ритм и мелодию, под которую танцевать, он слышал внутри уже давно, сейчас же даже не было нужды отрешиться ото всего, чтобы услышать ее почти наяву и вплестись в нее, вспыхнуть, направив вовне потоки силы, чувствуя каждый камешек, каждую плиту и балку башни. Отдаленным фоном, не тревожа, шли мысли: когда он уедет, Эфар, суровые горы и благодатные долины призовут нового огневика. Может быть, им станет сестра, а может быть — ребенок брата. И тогда здесь, в сторожевой башенке, будет ее или его убежище. Здесь будущему огневику будет всегда уютно, еще до того, как Пламя откликнется на его Зов. Он почти воочию представил этого ясноглазого мальчишку, сидящего на ступенях лестницы и с интересом смотрящего на сложенный на полу очаг, на выжженный круг, на место, откуда когда-то во все стороны лилась сила.       И очнулся от прикосновения колючей шерсти, накинутой на плечи.       — Аэно! — Кэльх еще раз потряс его, убедился, что ученик тут и, поддерживая, повел к ступеням. — Да кто ж тебе велел так выкладываться?!       — А? — юноша похлопал ресницами, не совсем понимая, за что его ругают. — Разве я выкладывался? И вовсе нет!       — Не шатает? Голова не кружится? — Кэльх спрашивал серьезно и встревожено.       Аэно прислушался к себе, пожал плечами.       — Да нет, ничего такого. Ну, слабость немного, будто... Ну, будто я просто перетанцевал до гудящих ног на празднике. А больше ничего.       — Силен...       Почему в голосе учителя такое одобрение пополам с сочувствием, Аэно не понял. Надо будет потом обдумать. А пока вполне уютно было сидеть, закутавшись в одеяло и привалившись к теплому боку Кэльха, на теплых же камнях лестницы, прикрыв глаза и не думая ни о чем. До тех пор, пока ледяным холодком не пробежался по хребту голос отца:       — Чем вы тут занимаетесь?       — И вам доброго дня, отец, — молодой нехин — да, снова нехин, а не ученик мага-огневика Кэльха — поднялся, придерживая одеяло. — А занимаемся мы тем, чем и полагается: я учусь плясать на углях.       — Нехо Аирэн, — позвал Кэльх, прежде чем тот успел что-то ответить. — Подойдите.       Нехо ожег, вернее, попытался заморозить его ледяным взглядом, но все же подошел, слегка брезгливо переступив через прогоревшую полосу у двери, придерживая свою силу, чтобы ветер не поднял в воздух тучу сажи и пепла. Кэльх поднялся навстречу, одновременно надавив на плечо Аэно, заставляя того опуститься обратно.       — Сядьте. Просто посидите рядом с сыном. Стихиями прошу, сделайте это хоть сейчас!       С полминуты Аирэн мерился с ним взглядами, напряженный, словно стрела, готовая сорваться с арбалетного ложа. Но...       — Оставьте нас, этин Кэльх.       — Нет! — запротестовал Аэно, внезапно испугавшись остаться один на один с отцом.       — Я за метлой схожу, пепел убрать. Скоро буду, — учитель стиснул его плечо, посылая волну тепла. Это прикосновение не укрылось от взгляда нехо, но он ничего не сказал, только сжал губы и следил за Кэльхом, пока тот надевал сапоги.       Что за мысли при этом крутились в голове у нехо, можно было сказать, даже не умея проникать в чужой разум: с момента обретения Стихии Аэно, должно быть, сильно изменился, по крайней мере, стали во много раз более выпуклыми те черты, что ранее сглаживало строжайшее воспитание. В том числе и совершенно неприличное по меркам воздушников позволение трогать себя и самому касаться кого-то.       А теперь вот огневик предложил нехо сесть рядом с сыном. Именно рядом, а не на другой стороне башни. Оставалось надеяться, он поймет, зачем и почему был дан этот совет.       Когда Кэльх скрылся из виду, нехо Аирэн некоторое время стоял, разглядывая сына, закутанного в одно лишь одеяло. Поглядел на аккуратно сложенную парой ступеней выше стопку одежды, на остатки кострища, снова на сына. И, почти пересиливая себя сел рядом, бок о бок, как совсем недавно сидел Кэльх.       Аэно смотрел в пол, и не шевельнулся даже, никак не обозначив внезапно всколыхнувшееся детское желание-воспоминание о том, как отец обнимал его и ерошил волосы, подкидывал вверх, придерживая в воздухе теплыми ветрами-ладонями и смеялся вместе с ним. А было ли? Или приснилось-помечталось? Когда Аэно исполнилось пять, отец уже был таким, как сейчас: ветер с ледника, вымораживающий насквозь и до полусмерти.       Молчание затягивалось, оба не знали о чем говорить, не могли даже подобрать слов. Но нехо — нехо должен был. Поэтому все-таки спросил:       — Тебе это действительно так важно? Все... это?       — Очень! — вырвалось у Аэно, и если бы не сдержал голос — было бы криком души. — Очень важно, отец! Так же, как для тебя — твой ветер.       Нехо молчал. Потом неуверенно протянул руку, осторожно, самыми кончиками пальцев коснулся ладони сына, придерживающей край одеяла.       Как бы ни хотелось Аэно просто сжать его руку, согреть ее, вечно прохладную, в своей ладони, он сдержался, помня о приличиях. Но тепло накрыло с головой, и он замер, впитывая это тепло, которое суровый нехо Аирэн дарил ему сейчас. Нереально-реальное, то же, что почувствовал, когда брат зашел попрощаться. Зыбкое, струящееся, словно марево над нагретыми скалами их суровой земли в жаркий летний полдень.       — Аэно? — в голосе отца мелькнул намек на тревогу, пальцы прижались чуть сильнее. — Ты перезанимался? Или ты всегда такой горячий?       Сдерживаться юный огневик больше не мог, поймал, сжал его ладонь, притерся ближе, опуская голову на родное плечо.       — Всегда теперь.       Ответа не последовало, да и не нужно было — идущее от отца тепло говорило само за себя.       Так и просидели, пока не вернулся Кэльх, действительно с метлой и ведром для пепла. Поглядел на них, кивнул, сам полыхнув этим неясным «людским» теплом, и принялся убираться, не удивившись, когда поднявшийся пепел прибило обратно слабым ветерком.       — Вам нужно в город, я верно понимаю? — голос нехо Аирэна был уже вполне привычный, безэмоциональный, но от сына он пока так и не отсел.       — Да, нехо Аирэн, нам нужно, и гораздо сильнее, чем вы полагаете, — закончив с пеплом, согласился Кэльх. — Сейчас нехин Аэно уже чувствует себя хорошо, вылазка ему не повредит, а в замке, каким бы большим он ни был, нужного все же не получить.       Он не стал вдаваться в подробности и пояснять то, что нехо не поймет лишь в силу отличной от огненных магов Стихии.       — Хорошо, — помедлив, кивнул тот. — В разумных пределах — разрешаю.       Аэно чуть наклонил голову и смиренно, с видом самого примерного в мире сына, попросил разъяснить границы разумного. Выяснилось, что ему все-таки полагается вести себя, как нехину, а не как... Тут отец замялся и поменял формулировку на «не потакать чрезмерно своим желаниям». После чего поднялся и, попрощавшись с Кэльхом, покинул башню.       На губах Аэно возникла чуть заметная озорная улыбочка: он пока не знал, что значило «не потакать своим желаниям», но зато знал, что должен делать нехин.                     Разрешение нехо вылилось не только в походы в город. Вернее, там пара огневиков быстро примелькалась, спеша добрать людского тепла, посидеть в трактире и просто пройтись по улицам в базарный день, поглядев на местных.       Нехину улыбались, кланялись, к его учителю тоже относились весьма тепло. Людская память еще хранила смутные воспоминания о том, зачем пляшут огненные, и Кэльха не раз и не два спрашивали, выйдет ли он снова в круг. Тот неизменно улыбался и кивал: выйдет. По осени на праздник и выйдет.       Но кроме города они ходили и еще кое-куда. В горы — само собой, а кроме этого — к живущим в горах людям.       В первый раз Аэно попросил его одеться, как подобает, и, вероятно, достал до печенок этина Намайо, но слуги принесли Кэльху настоящий горский наряд. Правда, без родовых узоров и знаков, просто очень удобная одежда: замшевые штаны, высокие сапоги на плоской подошве, сорочка, меховая уна и новая куртка точно по размеру. Одежки же молодого нехина были не слишком новые и явно не раз ношеные, да еще и в родовых узорах, однако не такие богатые, как те, что он надевал на праздник.       С собой Аэно прихватил полный серебра кошель и заплечный мешок с провизией, любовно собранной для них этной Лааной.       — Куда мы идем? — этот вопрос Кэльх задал, уже когда вышли из замка.       Он неуютно чувствовал себя в новой одежде, постоянно поправлял то рукав, то полу куртки, а то и вовсе запускал пальцы в распущенные волосы, перебирал пряди, не понимая, стоит ли собрать их в хвост.       — Помнишь ту этну, у которой мы покупали мед со «снежных поцелуев»? У нее недавно погиб муж, старшей дочери и двух лет нет, младший ребенок никогда не увидит своего отца. Я хотел бы проведать ее и убедиться, что моя просьба выполнена, и ей есть кому помочь.       — Об этом ты договаривался тогда, верно?       — Да. Вести хозяйство в горах нелегко, а ухаживать за пчелами одинокой беременной женщине, у которой на руках еще и кроха-дочь, вовсе невозможно. Этна Каано вышла замуж против воли родителей. Ее род — довольно зажиточные люди из долины Шести Братьев, это еще ниже, почти в предгорьях, на границе майората. А ее муж был всего лишь бедным бортником, у которого все богатство — его пчелы. Этна Каано горда и ни за что не стала бы просить помощи у них. Но я попросил за нее и у других людей.       — Аэно, я не знаю, стоит ли задавать этот вопрос... — Кэльх подергал себя за волосы, почти как ученик. — Но все же. Почему ни твой брат, ни твой отец не занимались и не занимаются этим?       — Ты не совсем прав... — Аэно задумался, подбирая слова. — Отец... Он занимается делами майората в общем. Налоги, торговля, строительство дорог, ремонт мостов — их у нас очень много. Охрана границ и все такое. Политика, опять же. И брата он натаскивал на то же.       — А ты должен был остаться при них для подобного?       — Возможно. Отец мог запретить мне вообще выбираться из замка, мог услать к родичам матушки. Но он никогда не делал этого. Даже если я приходил домой после очередного побега в горы к своим товарищам, детям простых крестьян, никто не наказывал меня за общение с ними.       — Понятно... — протянул Кэльх и замолчал, обдумывая услышанное.       Аэно вел его, выбирая дорогу полегче, но это же горы, дорог, ведущих на самые высокогорные луга, где обычно и селились бортники, было немного, и те больше походили на козьи тропки. Как отсюда беременной спускаться было, не хотелось даже думать, а ведь она не налегке шла, а тащила и дитя, и тяжеленный короб с медом. Аэно знал, что горские женщины выносливы и сильны, такая жизнь, слабые тут не выживают. А этна Каано, ко всему, еще и родом из долины, к горам не с младенчества привыкала. Не так уж и давно она и замуж вышла, всего года четыре как. Аэно почти гордился тем, что узнал о ее беде и сумел помочь.       Если, конечно, сумел, и гордая юная женщина не отказалась от этой помощи. Но не дура же она? Конечно, сейчас она, по меркам горцев, сама себе хозяйка, почтенная вдова, которая имеет право принять под своим кровом другого мужчину, а может и прогнать со двора. Законы гор на сей счет очень суровы: приневолить женщину не может никто, даже нехо.       Аэно никогда не был в доме этны Каано, но слышал о семье, что торгует медом со «снежных поцелуев», единственная на все окрестные горы. Видимо, этину Ваэту, ее покойному мужу, удалось отыскать место, где эти редчайшие цветы произрастают не один на сотню локтей вокруг, а весьма густо. Продавался у них и другой мед, тоже редкостный и целебный — с горных маков, со стосила, с лаванды, разнотравный, но с белоснежным не сравнился бы никакой иной. Видно, именно он приносил основной заработок семье бортника эти четыре года.       Люди подсказали, как и по каким вешкам отыскать дорогу, однако даже Аэно слегка подустал, пока взобрались на нужную высоту. О Кэльхе и говорить нечего. Но это того стоило, как и путешествие на Палец: стоило только ступить на укрытую разнотравьем по пояс взрослому человеку террасу, вдохнуть настоявшийся на летнем солнце, перемешанный чистейшим горным ветром аромат трав и цветов, как усталость отступила, словно и не бывало.       — Почти как у нас луга, — заметил Кэльх, когда постояли, приходя в себя. — Только здесь свежестью и холодом пахнет даже сейчас, а внизу — нагретой землей и солнцем.       Аэно кивнул, помедлил и сказал:       — Я тут, пока шли, все думал о том, что ты спросил. И, кажется понял: отец в самом деле считал, что я стану помощником брату в делах майората. Я читал об этом в хрониках рода, анн-Теалья анн-Эфар славились тем, что были многодетным и сильным родом, это нас у отца всего трое, а у него — шесть родных сестер. Именно поэтому сейчас, кроме меня, ему некому было помогать: все женщины рода разлетелись по семьям супругов.       — Думаешь, теперь вместо тебя на это будут натаскивать сестру?       Аэно рассмеялся, покачал головой:       — Что ты, натаскивать женщину на мужскую работу? Это имело бы смысл, если бы Ниилела на всю жизнь оставалась в замке, но наш род весьма силен, породниться хотят многие, и, даже учитывая мой якобы позор и падение, к сестре начнут свататься сразу, едва ей исполнится шестнадцать. Так что отец не слишком доволен еще и по этой причине — ему и брату придется справляться самим.       — Они справятся, — в голосе Кэльха была абсолютная уверенность: действительно, и нехо, и его наследник показали такой характер...       — Меня заботит только то, что у брата ведь может родиться ребенок, которого, как и меня, позовет Огонь. И мне в этот момент хотелось бы быть рядом и поддержать его, чтобы не случилось, как со мной. Айто... Он, наверное, перерастет нетерпимость... Я надеюсь на это.       — Рядом будет твой отец — он уже принял тебя, примет и внука. А благодаря тебе замок напитается и огнем, так что не тревожься, — Кэльх привычным уже жестом растрепал волосы ученика. — Идем дальше?       Аэно кивнул и указал на другой конец крохотной долинки, где ветер трепал тонкую струйку дыма и чувствовался очажный огонь.       — Нам туда.       Как и все дома горцев, этот тоже был сложен из плоских кусков местного камня, тщательно проконопачен мхом, а крыша и вовсе поросла этим самым мхом так густо, что из-под него не было видно перекрытий. И на изумрудном бархате Аэно разглядел густо натыканные стрелки, увешанные словно бы коричневатыми бусинами — это наливались ягоды «снежного поцелуя». Надворные постройки точно так же были сплошь укрыты мшистым ковром с кустиками драгоценного растения. Тайна того, где собирают первый нектар здешние пчелы, чтобы сделать белоснежный мед, была раскрыта, и Аэно восхитился упорством покойного этина Ваэта: это ведь сколько надо было ползать по окрестным скалам, собирая и крайне бережно перенося куски мха с корневищами цветов, чтоб сотворить такую рукотворную делянку? Не один год тяжелого и опасного труда, а ведь еще требовалось изучить, чем лучше цветы подкармливать, чтоб не захирели, чтоб дали плоды и разрослись.       Во дворе, да и в самой долине стояли искусно сплетенные из соломы ульи, в воздухе носилось басовитое гудение пчел, спешащих собрать нектар с отцветающих и только наливающихся цветом растений. Лето в горах короткое, как хомячий хвост, знай поворачивайся, чтоб зимой с голоду не пухнуть. В сарае квохтали куры, несколько коз паслись на символически огороженном пастбище неподалеку от дома, а во дворе внушительного вида мужик колол пласты черного, маслянисто поблескивающего угля. Увидев чужаков, он развернулся к ним, поудобнее перехватывая угольный колун, но, узнав нехина, опустил тот на горку уже наколотых кусков и низко поклонился. Лицо и голова у него были замотаны серой тканью так, что виднелись только глаза, из-под этого намёта на плечи и грудь спускались красные, недавно зажившие шрамы. Он с явным трудом выговорил:       — Айэ намэ, нехин Аэно.       — Айэ намэ, Лэлэу. Этна Каано дома ли?       — Дома, я позову...       Аэно кивнул, отмечая, что на запястье мужчины пока еще не сверкает бронзой даже «обещальный» браслет, что уж говорить про серебряный обручальный.       Пока ждали, Кэльх вопросительно кивнул на оставленный колун — мол, кто это? Спрашивать вслух не стал, вдруг невежливо. А так и промолчать или жестом пообещать ответить позже можно. Аэно так и сделал, чуть повел плечом, обещая объяснить позже, кто такие «примаки». Именно им Лэлэу и был. Аэно знал его, горец был ненамного старше, а что такой крепкий с виду — так попробуй-ка в угольной шахте киркой помахать. Лэлэу был из рода, испокон веку разрабатывавшего угольные залежи на землях майората. И все бы хорошо, да зимой попал под обвал, причем крайне неудачно: получил осколком камня по голове и верхнюю часть тела засыпало. Когда откапывали, никто не думал, что жив, но, хвала Стихиям, он выжил. Только к тяжелой работе больше непригоден, своей семье был бы явной обузой.       Там, на торгу, Аэно пришлось очень быстро думать, как помочь вдове. И, видно, Стихии откликнулись, ниспослали нужную мысль. А договориться с теми, кто Лэлэу и его беду знал, не стоило большого труда. Горные рода живут дружно, иначе в этих суровых местах не выжить. Стараются помогать друг другу. Вот Лэлэу и отправили «примаком» — работать за кров и еду, служить вдове опорой.       А там, глядишь, и наденет-таки гордая женщина браслет на его руку, коль докажет ей парень, что достоин стать мужем и отцом ее детям. Аэно почему-то ни капли в таком исходе не сомневался. Любовь любовью, но когда в доме плачет голодная дочь, а у тебя нет сил носить ведра с водой и колоть уголь, потому что во чреве толкается дитя, поневоле задумаешься.       Из дома вышла хозяйка, всплеснула руками, увидев и узнав гостей, поклонилась.       — Айэ намэ, нехин! Счастье в моем доме!       Аэно слегка покраснел, смущенно улыбнулся.       — Айэ намэ, этна Каано. Я пришел узнать, все ли хорошо?       За его спиной коротко, по-равнинному, поклонился Кэльх, тоже улыбнулся, когда этна взглянула на него. Чужак её, кажется, слегка смущал, она и видела-то его ровно один раз, на празднике. Ну, может, и на площади, хотя кто знает, после тяжелого дня куда было беременной идти еще и на танцы и костры глазеть.       Аэно чутко уловил ее смущение.       — Это мой учитель, этин Кэльх, огненный маг. На равнинах мало знают о жизни здесь, в горах.       На это женщина только кивнула, пригласила в дом.       — Похлебка как раз поспела, окажите честь, нехин, отобедайте за нашим столом.       — Не откажемся, этна Каано.       Отказываться он бы не стал даже в том случае, если бы эта похлебка была на одной крупе и крохотном кусочке сала. И еще было интересно, как среагирует Кэльх, впервые оказавшись не в замке, где ему все было более-менее привычно, а вот так, в обычном жилище.       Снаружи горский дом — ата — казался низким и маленьким, но внутри был достаточно просторным. Наверное, потому, что не было внутренних стен, разгораживающих пространство, а только тканые шерстяные занавеси, по дневному времени поднятые и подвязанные, чтоб не мешать и не закрывать свет от двух маленьких окошек, застекленных полупрозрачными пластинами слюды, намертво вмурованными в камни.       В дальнем углу у стены стояло высокое и достаточно широкое для двоих ложе, но не на ножках, а на деревянном коробе. Сейчас его покрывал войлочный полог, простеганный яркими нитяными узорами. В этом углу все стены были увешаны такими же войлочными коврами ради сохранения тепла, там же стояла и детская люлька. Спальное место «примака» — широкий длинный сундук у противоположной стены, — было так же убрано и накрыто. Посередине дома располагался очаг, сверху прикрытый медным куполом, от которого отходила вытяжная труба, изгибаясь вбок. Оно и понятно: дым отводился в сторону, чтоб не повредить цветам на крыше.       За очагом вдоль стены шли узкий каменный стол и деревянные полки с посудой, лари с припасами, там же располагалась и низенькая дверь, ведущая в пристрой, с другой стороны стоял широкий обеденный стол, две лавки и табурет по бокам от него. Над столами по стропилам были развешаны пучки трав, кореньев, мешочки с чем-то, чистые куски сот. В доме и пахло в большей степени ими, медом, запахом прогоревшего угля.       Еще в доме было чисто и уютно, и Аэно невольно порадовался: значит, этна Каано пока справляется, особенно с чужой помощью. Она как раз, извинившись, отошла к спальному углу — там завозилась, подавая голос, дочь.       За стол сели не чинясь, все вместе, отдавая дань дому и его хозяйке. Кэльх явно старался вести себя как можно вежливей, оглядываясь с интересом, но не навязчиво, как это порой умудрялись делать менее чуткие люди. Аэно твердо решил после рассказать ему побольше о местной жизни, в конце концов, сколько сам учителя расспрашивал? Пора бы и честь знать, дать помолчать и послушать, ведь вопросов небось...       Но Кэльх и сам сориентировался. Когда доели, он, извинившись за возможное незнание обычаев, спросил:       — Этна Каано, разрешите взглянуть? Я маг огня, а дети — очень яркое пламя.       Женщина кивнула:       — Я только покормлю дочь.       Занавесь, отгораживавшая спальный угол, упала, скрывая ее и ребенка. Кэльх снова удивленно взглянул на Аэно: неужели горцы кормят детей молоком так долго? Девочке было явно уже побольше года, Аэно сам говорил. Молодой нехин понял вопрос, кивнул, снова чуть повел плечом: и это расскажет и объяснит.       Когда хозяйка вернулась, снова сев за стол, Кэльх осторожно протянул руку к её животу. Чуть помедлил, давая время возразить, если вдруг что не так, и все-таки коснулся, бережно, едва-едва приложив ладонь, закрыл глаза, будто прислушиваясь.       — Мальчик... Когда придет время, одна лучше не оставайтесь, этна: беспокойный, яркий, перевернется еще. Но пока все в порядке, — сказал он наконец, отодвинувшись, и потянулся к кружке с травяным отваром, щедро подслащенным медом.       Аэно, старавшийся уловить всю картину в целом, внимательно следил за этной и Лэлэу, поэтому видел, как взгляд хозяйки дома метнулся к парню, как тот твердо, пусть и едва заметно, кивнул.       — Благодарю за совет, этин Кэльх, — женщина улыбнулась ему и вдруг опустилась перед сидящим Аэно на колени. И рядом с ней так же безмолвно опустился Лэлэу.       Чуть стукнуло — Кэльх отставил кружку и отодвинулся, чтобы не мешать, поняв, что сейчас должно произойти что-то важное. Нахмурился, когда этна Каано заговорила: он, к сожалению, не понимал ни слова в горском наречии.       Аэно, вспыхнув от смущения, все же уверенно кивнул, коротко спросил что-то, выслушал ответ, поднялся, прошел по дому, словно был в полном праве распоряжаться здесь, как в своем замке, открыл маленький сундучок у изголовья кровати и быстро отыскал там какой-то сверток. Развернул, и на свету тускло блеснули тяжелые старинные браслеты из литого серебра, потемневшие от времени, украшенные чернью. Вернулся к даже не шелохнувшимся за это время горцам, заговорил нараспев, голос чуть подрагивал и срывался, грозя «дать петуха».       Не дал — Кэльх не шевельнулся, но от него такой теплой волной пришло одобрение и понимание происходящего, что Аэно все-таки справился, сумев договорить до конца как полагается. Даже больше: на его голос и пламя в очаге откликнулось, сначала заволновавшись, а потом вспыхнув ровно и высоко. Прозрачное пламя вспыхнуло и в ладонях нехина, облизав и очистив браслеты не только от патины, но и от эманаций горя и смерти, с ними связанных. И, когда оно погасло, Аэно торжественно надел свадебное украшение на руку женщине и помог ей надеть браслет на руку Лэлэу, вернее, просто держал свою ладонь на ее кисти, пока она это делала.       — Айэ, аманэо нэи! Будьте счастливы, — он не стал и садиться снова, отстегнул от пояса внушительный кошель, оставив его на столе, жестом и взглядом приказал Кэльху попрощаться и выйти, и вышел сам, прикрыв дверь.       И уже на улице как-то судорожно, словно долго-долго сдерживал дыхание, вздохнул.       — Стихии, это...       — Просто обязанности нехо, — негромко, чтобы не услышали в доме, отозвался Кэльх, осторожно подталкивая его в спину. — Идем, Аэно, идем. На том краю луга выдохнешь.       Аэно согласно кивнул и поспешил через густое разнотравье по едва-едва заметной тропке.                     «Выдыхал» Аэно до самого вечера. Только к закату он пришел в себя настолько, чтобы, постучавшись и получив разрешение, проскользнуть в комнату Кэльха.       Огневик сидел за столом, раскладывал какие-то крохотные таблички, которые, завидев ученика, небрежно сгреб в шкатулку.       — Пережил?       — Да. Это все-таки тяжело. Ну, ответственность — будто на ладонях не браслеты, а чужие судьбы держал.       — А разве нет? — Кэльх пересел на кровать, кивнул ученику садиться рядом. — Это и есть их судьбы, которые они доверили тебе.       — И как только не побоялись, такому шалопаю? — пробурчал тот, но по лицу было видно, что очень уж его грело это доверие.       — Ты единственный, кому и доверили бы, — возразил Кэльх. — Кому еще? Твоему брату? Он пока только учится понимать, чего стоит власть. Отцу? Он слишком далек и холоден. Ты огонь, Аэно, к тебе невольно тянутся, желая согреться. А ты греешь... Не переживай. Лучше принеси со стола гребень — опять все волосы спутал.       Аэно послушно подскочил, мысленно обругал себя: слишком поспешно, ну! Учителю ведь не составит труда догадаться, что ему безумно нравится расчесывать выгоревшую спутанную гриву, равно как и самому подставлять голову под ласковые руки, млея от прикосновений так, что аж заходится все внутри.       Сегодня Кэльх уже успел расчесаться сам, помощи ему не потребовалось, а вот Аэно опять теребил и теребил волосы, так что пряди у лица почти превратились в паклю, с ними пришлось изрядно повозиться. Кэльх сосредоточенно водил гребнем, стараясь не дергать, распутывал волоски, порой вздыхая: он-то понимал, что это просто следствие воспитания. Дали бы Аэно хоть что-то в руках вертеть, хоть гладкий камушек или кусочек кожи — вот как сейчас край покрывала мял — было бы совсем другое дело.       Подтолкнув ученика, чтобы сел прямее, Кэльх принялся за основную массу слегка отросших за лето волос, которые от пальцев все-таки спасла заколка. Ему совсем не нравился тот жест, которым Аэно себя успокаивал: успокоение через боль — это плохо, нездорово, и так быть не должно. А вот как от этого избавить подростка, следовало крепко поразмыслить. Можно было, конечно, поступить радикально и выбрить ему виски, так, чтобы теребить было нечего, а все волосы увязывались в хвост на макушке и не рассыпались. Аэно подобный изыск был бы к лицу, но... Вряд ли это поприветствовал бы нехо Аирэн.       Воздушники вообще славились излишней консервативностью, похуже неторопливых и основательных земляных. Кэльх запустил пальцы в волосы, проверяя, все ли прочесал, и отдернул руку: Аэно почему-то вздрогнул всем телом, а об его уши можно было и вовсе обжечься, так они горели. И руки на одеяле стиснулись до белизны, намертво, до подрагивающих от напряжения запястий. И спина закаменела, и дышит через раз.       — Аэно? — кинув гребень на кровать, Кэльх взял его за плечи, потянул, разворачивая.       Что ученик и до этого откровенно млел от расчесывания, огневик конечно замечал, но не придавал значения — подобное любили многие маги огня, он и сам не был исключением, сидел и жмурился, как наглаживаемый кот. Но чтобы так...       — Я не... Я... Прости! — Аэно вывернулся из рук, вскочил и вылетел из комнаты так, словно за ним гнались. Правда, двигался неловко и, кажется, прижимал руку к животу. Да нет, Стихии, не к животу!       Запустив пятерню в собственные волосы, Кэльх подергал их, хотя хотелось приложиться лбом об спинку кровати. Или идти догонять Аэно. Хотя нет, это чуть позже. Пусть... придет в себя, а потом надо будет поговорить, чтобы не напридумывал глупостей.       Проклятые воздушники и тут умудрились напакостить. Еще бы, у них-то обычно даже в этом возрасте темперамент был откровенно никакой. И как столько детей потом плодили? А огневики... А молодые огневики...       Выругавшись, Кэльх подобрал гребень и принялся вертеть его в руках. Как решить проблему, он не знал, но с Аэно точно нужно было поговорить!