Делай, что должно

      Время в горах, может, и кажется текущим неторопливо, на поверку несется бурной рекой, только оглядываться успевай. Кэльх и успевал — едва-едва, замечая только по ярким вешкам: Вершина лета миновала, на столах в трактире появились местные овощи и фрукты, грибы. Потом видимые из окон зеленые долины в какие-то считанные дни стали золотыми, бурыми, алыми — разнотравье и местные деревца, больше похожие на кусты, сменили зеленые летние наряды на пестрые осенние.       Подоспела и Большая осенняя ярмарка, обычно растягивавшаяся не на один день, а на целую неделю. А он так и не сумел поговорить с учеником о той проблеме, что грозила им обоим неловкостью. В роду Аэно недаром слились анн-Теалья и анн-Эфар, Вода и Воздух: нехин уходил от неудобного разговора, словно угорь через вершу, переводя темы на что угодно, соглашаясь рассказывать о любых обычаях горцев, обо всем, кроме того, что требовалось Кэльху. Будь в замке хоть кто-то, кто мог бы ответить на вопросы, Кэльх уже пошел бы к нему, не задумываясь. Но к кому? К нехо Аирэну? Ага, еще можно было сходить к этне Лаане, больше шансов остаться в живых.       Дома мающегося ученика в такой ситуации пинком бы погнали куда-нибудь, хоть к девушке посговорчивей, хоть в заведение известного толка. Не в открытую, конечно, на люди такое не выносили, но все понимали: огненные, яростные, куда им сдерживаться, перегорят еще. Такого Кэльх точно не желал, но и предотвратить не мог. В итоге решил подгадать момент и поговорить о том, что может случиться с огневиком плохого, если он не в ладах с собой, но пришлось отложить это на после ярмарки. Хотя бы потому, что не до того было, оба целыми днями носились по городу, к вечеру едва доползая до замка и валясь с ног от усталости.       На осеннюю ярмарку собирались обычно все, и те, кто даже по весне к людям не выходил, и Аэно говорил, говорил, говорил, решал проблемы, разбирал споры, подбадривал и радовался за других. Шесть дней подобной жизни — и седьмой, когда все дела негласно были оставлены ради праздника, показался настоящим чудом. Потому что можно было хоть поспать немного, а не нестись к замковым воротам с самого утра, едва перехватив чего-нибудь на кухне.       Еще седьмой день стал чудом, потому что вместе с ними в город решил спуститься нехо Аирэн. Аэно, кажется, ушам не поверил, когда за завтраком отец велел не уходить без него, и потом почти приплясывал у ворот, поминутно глядя, не виднеются ли просторные рукава отцовских одежд, не полощет ли ветер праздничные широкие ленты. И потом шел, будто во сне, пока Кэльх не поймал его за руку, окликнув нехо:       — Нехо Аирэн, мы сейчас вас догоним.       Тот покосился на огневиков, но ничего не сказал, двинувшись дальше.       Когда он отошел немного, забрав с собой ветра, Кэльх развернул Аэно к городу.       — Смотри. Прислушайся. Люди, людское пламя. Ну?       Глаза ученика вспыхнули осмысленно, он потянулся взлохматить волосы, но ему не дали, руки перехватил Кэльх, встал за спиной. И Аэно поневоле подался вперед, сперва — чтоб уйти от до крайности смущающего прикосновения, потом уже — всмотревшись и вслушавшись в то, как горит и переливается невидимым пламенем город внизу. А тот действительно горел, пылал, как громадный костер. За беготней Аэно и не обращал на это внимания, не понимал, почему стремится туда, к людям, как бы ни было тяжело, как бы ни уставал. Теперь дошло, что грелся все это время неосознанно.       — У вас очень своенравная земля, — Кэльх говорил медленно, задумчиво, тоже глядя на город — понял, что ученик разглядел, наконец. — Очень отзывчивая, прогревается моментально, только дай тепла. Но и жадная при этом, сколько ей ни давай — все мало. Я станцевал только раз, Аэно, и гляди, что вышло.       — Ты будешь танцевать и сегодня, так ведь? Люди обещали сложить самый большой костер за последние сто лет, не пожалеть дров.       — Буду. Я всю неделю собирал этот огонь, теперь пришла пора его отпустить.       Подтолкнув Аэно вперед, Кэльх зашагал следом, собранный и одновременно спокойный. Он действительно чуял, как переливается внутри заемное пламя. Полыхай так его собственная сила, глаза были бы уже черным-черны, а так — почти светились изнутри, сияли, заставляя людей оборачиваться. Глаза Аэно, идущего рядом, тоже мягко светились темным янтарем. Может, он и не собирал силу целенаправленно, как учитель, но тоже ведь копил неосознанно, бездумно. Суть и предназначение огневиков: завершить круг огня. Люди берут тепло от земли, огневики забирают его у людей и возвращают земле. Все честно, все в равновесии, огонь не гаснет, не затухает, выгорая в не имеющих возможности поделиться им людях.       Короткий осенний день майнул* над долинами белым крылом и угасал, небо потихоньку наливалось алым жаром, а пятиглавая вершина Янтора полыхала нестерпимо, словно вместо льда ее облекало расплавленное золото. Кроме этого небесного огня был и земной: на каждом окне трепетали язычками пламени свечи, толстые, из золотистого и белого воска, чтоб горели всю ночь до самого утра. Горцы верили, что в эту ночь к их окнам слетятся духи предков проверять, как живется потомкам, все ли хорошо у них, дать совет во сне или отругать. Считалось, что увиденный этой ночью сон обязательно сбудется или хоть даст подсказку о будущем. Поэтому на площадь собирались рано, на закате. Да, танцевать будут дотемна, но осенняя ночь — долгая, не то что летняя. Разойдутся, наплясавшись, поспать успеют все.       Появление на празднике нехо встретили со сдержанным восторгом. Пока тот ходил по городу, наблюдая за гуляниями, с ним в основном раскланивались, но старались не докучать. На площадь же откуда-то принесли массивное деревянное кресло, поставили на крыльцо одного из домов, чтобы нехо мог сесть со всем удобством, а ему никто не мешал, не смущал и не путал ветра. Ну и чтобы танцующим он тоже не мешал, стоя столбом посреди площади — не в этот день.       Единственный раз его потревожили, когда пришла пора зажигать костер. Подошел градоправитель, протянул мешочек с огнивом — но нехо властным жестом указал на сына. И градоправитель повиновался, пожалуй, даже больше с охотой, нежели по приказу. Аэно с коротким поклоном принял у него два незапамятной древности кремня, почти стершиеся,— видно, скоро придется искать новые, — опустился на колени у исполинского костра, для которого в этот раз жители города и окрестных селений, горных ата и ата-ана, хуторов на несколько семей, не пожалели дров. Он знал, что каждый считал своим долгом принести хоть щепочку, хоть веточку, хоть малое полешко. Конечно, не все пошло в общий костер, с чего-то ведь и другие тринадцать надо было складывать, но и они сегодня выглядели повнушительнее. Искры щедрым огненным веером рассыпались из-под кремней, мгновенно занялась растопка внутри костровой башни. Полыхнуло ярко, жарко, будто прикованные к разгорающемуся огню взгляды подпитывали пламя не хуже дерева. Кто-то подхватил заранее уложенный с краю факел, понес к маленькому костру, кто-то взял следующий... Мелодия взвилась в воздух почти одновременно, музыканты спешили урвать первенство, выразить восторг первыми. Огонь пылал — и пылали люди, смеясь звонко и искренне, отбросив все плохое. Не сегодня, не в этот вечер, не в эту ночь.       Кэльх танцевал вместе со всеми, впитывая в себя, добавляя последние искры к готовящемуся вырваться на волю пожару. Сколько мог вместить, сколько мог удержать, не больше, но и не меньше. Рядом то и дело мелькали выгоревшие до золотистого волосы Аэно, тот тоже запрокидывал голову, отбивал каблуками такт, веселясь, чувствуя людское настроение.       Костер, уж на что был большой, прогорел быстро, но Кэльх не сразу пошел на угли. Отошел к нехо Аирэну, присел на ступень крыльца, осторожно лаская рвущуюся на волю силу. И решительно скинул всю лишнюю одежду, оставшись, как по весне, в штанах и рубахе, только чтобы не смущать людей. Взглянул напоследок на нехо, на Аэно, вынырнувшего из толпы, отдуваясь, вставшего рядом с отцом, — и шагнул к костру. Люди расступались перед огневиком, расходились в стороны и замирали, обращая на него взгляды. А Кэльх уже и не чуял этого. Его вела сила, зов Стихий, которому он охотно подчинялся. Земля звала, она хотела еще огня, согреться, расцвести окончательно — и Кэльх щедро дарил ей искомое, сколько мог, как мог, отдаваясь пляске до тех пор, пока не закончились силы.       Заемные силы.       Стихия отхлынула буквально на мгновение, позволяя принять решение, позволяя повернуться, оглядеться вокруг, увидеть обращенные к нему лица. Если он остановится сейчас — огня не хватит. Если остановится сейчас — будет плохо. Кто-то не согреется, не переживет зиму, не доживет до весны.       И Кэльх снова позволил стихии увлечь себя, горя уже сам. Только вспыхнула над волосами огненная корона.                     Аэно, только что с непередаваемым восторгом и восхищением смотревшему на то, как танцует учитель, внезапно стало страшно, так страшно, что и не передать, от того, как вдруг изменилось течение танца. Или не оно? Он буквально упал на ступеньку крыльца, стягивая сапоги, оборвал петлю на уне, бросил ее под ноги отцу, не оглянувшись на него. Уже на бегу содрал с волос заколку, не почувствовав мгновения боли от выдернутых волосков, запутавшихся в ней.       Кэльх ведь рассказывал о том, что творилось сейчас, но все воспоминания промелькнули мгновенно, оставив голову совершенно пустой перед прыжком-полетом на еще не остывшие угли. В нем ведь тоже была чужая, заемная сила, чужой огонь, который так и не выплеснулся никуда. И он уже знал, что делать. «Направь вовне, гори не для себя», — словно наяву услышал слова Кэльха. Заглянул в страшные, черные глаза — и увидел ревущий в них Огонь. Движения? Ритм? Мысли? Все это стало неважным, когда подхватило и закружило Стихией. Осталось только понимание, что нужно отдать силу, поддержать, помочь тем, кто так жадно вбирал её: людям, городу, земле вокруг. Отдать, пока есть, что отдавать, пока есть угли и пока бьется рядом чужое пламя, которого осталось так мало...       Пляска оборвалась сама собой, будто ледяной водой плеснуло. Аэно остался стоять, шатаясь, хватая ртом воздух, Стихия ушла так же резко, как накатила, насытившись и успокоившись. Остался только колышущийся, будто трава на ветру, круг людей, круг пепла и посреди всего этого — упавший, скорчившийся, сжавшийся в комок Кэльх.       — Меда! Воды с бальзамом! — хрипло прокаркал словно бы сорванным горлом Аэно, падая на колени рядом, руками, трясущимися от собственной слабости и страха, да что там — смертного ужаса, что опоздал помочь, приподнимая, укладывая вусмерть растрепанную голову себе на колени. Пальцы — к шее, уловить хотя бы слабое биение жилки. Кто-то подскочил, подавая густой от намешанного с водой меда напиток, а под пальцами глухо стукнуло.       Жив.       Жив, буря раздери! И можно поить, только вот никак не выходит, чтоб не расплескался драгоценный эликсир. И Аэно, наплевав на всё и вся, вспомнил, как описывался в одном из трактатов по медицине, что он со скуки взялся однажды читать, способ напоить раненого, набрал воду в рот и припал к сухим приоткрытым губам, вливая ее по чуть-чуть, осторожно поглаживая горло свободной рукой. То слабо дрогнуло, Кэльх сглотнул раз, другой, не приходя в себя. Аэно не спешил радоваться, снова набрал питье и продолжил поить. Пока не опустела немаленькая кружка для медовухи. Только потом позволил себе отдышаться, проверить еще раз. Под пальцами билось, редко, слабо, но билось же. И едва-едва, почти неуловимо горела искра под пеплом — именно так сейчас ощущался учитель.       — Нехин, — знакомый голос этина Йета заставил вздрогнуть и собраться. — Его б сейчас в тепло, к огню. Сами-то встать можете?       — Я встану. Принесите... хоть одеяла, что ли.       Он точно встанет — но как только получит возможность укутать Кэльха хоть во что-то и укутаться самому. Одежда сгорела напрочь, но его сейчас мало волновали чужие взгляды. Просто было холодно.       На плечи вместо шерсти почти тут же опустился легкий, едва ощутимый и прохладный шелк. Йет с другой стороны уже протягивал одеяло — наготове держал, что ли, как и питье? — но сзади был не он. Сзади стоял отец, сжимающий губы так, что те побелели, но молчащий. Даже ветер вокруг него стих, уснул, чтобы не выморозить нечаянным прикосновением. А на плечах Аэно лежали его верхние одежды, праздничные, длиннополые, не разберешь, то ли плащ с рукавами, то ли просторная куртка до пят — самое то, чтобы закутаться и скрыться хотя бы от взглядов.       Аэно сунул руки в рукава, чтоб не соскользнули пафосные шелковые тряпки, к которым он обычно и не прикасался — куда больше любил обычное сукно и тяжелую кожу, подбитую мехом. И принялся заворачивать в одеяло учителя, внезапно показавшегося слишком легким. Словно Пламя выжгло его, как выжигает яростный огонь недр пористый вулканический камень. Он бы, наверное, попытался и на руки поднять Кэльха, но не дали. Мага подхватил Йет, а ему самому помог подняться с онемевших колен отец.       — В замок... — нехо все-таки разлепил губы, вымолвил, словно через силу.       — Нельзя, нехо, — Йет глядел виновато и в то же время с усталым приятием, готовый снести наказание за то, что перебил, но не в силах молчать. — Он же остыл, видите, дрожит? А их только люди согреть и могут.       И отец — вот невидаль, но удивляться Аэно будет много позже, — смолчал, кивнул — и повел следом за трактирщиком в «Песню родника». А там уже ждала бадья с горячей водой, куда сунули сперва мага, а потом, отмыв его от пепла, сунулся и сам Аэно, благо, вымыть надо было только ноги. И в кровать их уложили вдвоем в одну, в той же самой комнатке, и снова отец промолчал, только одеяло поправил, чтоб укутывало сына, словно гусеницу — паутинный кокон. Кажется, даже сидел рядом... Аэно не запомнил, потому что усталость навалилась резко, так же резко, как до этого оборвалась пляска. Просто бок что-то грело, а рядом кто-то будто проносил на подносе угольки, самые разные, горячие, обжигающие и едва теплые, но все отдающие ему самую каплю тепла. А уже он делился этим с учителем, грел, как мог, пока того не перестала бить дрожь. Тогда и сам уснуть смог, даже во сне вслушиваясь, боясь, что искра рядом потухнет.       Он проспал трое суток, как потом сказал Йет. А вот Кэльх после спал еще двое, и его нужно было поить и кормить во сне, ухаживая, как за лежачим больным, чтоб, проснувшись, смог хотя бы сесть ровно.       — Как же вы нас напугали, нехин Аэно, — помогая по капельке вливать в спящего мага все тот же мед с бальзамной водой и перетертый до жиденькой кашицы суп, вздыхал трактирщик.       Отец, который, оказывается, все это время был рядом, не ушел в замок, не вздыхал. Только глядел... Да нет, пожалуй, не зло. С непониманием — да. И с пониманием одновременно, все-таки, он тоже был магом и знал, что такое зов Стихии. Казалось, ему даже этих дней не хватило, чтобы обдумать поступок сына, так что он почти и не говорил с ним. Только осведомился пару раз о самочувствии, особенно когда коснулся и не почувствовал привычного жара.       — Не очень, — честно признался тогда Аэно. — Но ему еще хуже. И ведь горел не за свою землю, отец, за нашу. Выгорел бы дотла, и как бы я смог после этого жить?       Он не упрекал, не просил понять — ставил перед фактом и замолкал, чтобы снова прижаться к спящему огневику, запустить руку в его волосы, осторожно поглаживая виски и надо лбом, с содроганием и восхищением вспоминая огненную корону над этими волосами.       Когда Кэльх все-таки проснулся, поначалу он ничего не соображал и не понимал толком, действительно напоминая больного. Немного пришел в себя только еще через день, осознал произошедшее, осторожно спросил:       — Ты... плясал, мне не почудилось?       Ни нехо Аирэна, ни этина Йета в комнате не было — Аэно уже оправился достаточно, чтобы не нуждаться ни в чьей помощи, а у обоих мужчин накопились дела. Поэтому он спокойно сел рядом, осторожно беря в ладони руку учителя, бездумно, но предельно ласково поглаживая истончившееся запястье.       — Не почудилось. Во мне же тоже была чужая сила, и я не мог допустить, чтобы ты выжег себя дотла.       — Прости. Я готовил тебя, но не думал... Не думал, что это случится так рано.       — Это случилось, когда случилось, нет смысла теперь нервничать. А ты, — Аэно приподнялся, навис, сердито хмуря брови, — пообещаешь немедленно, что больше не станешь вести пляску один.       — Если ты будешь рядом — обещаю, — Кэльх говорил легко, будто шутил, но тон... Тон серьезный, и за этим обещанием скрывалось что-то большее, Аэно нутром чуял, но не мог понять, что.       — Слово нехина анн-Таэлья анн-Эфар, — отчеканил он. — Я буду рядом с тобой в кругу в праздник Перелома, и в праздник Первого меда, и в Вершину лета, и в Осеннюю пляску.       Кивнув, будто это было само собой разумеющимся, Кэльх уточнил:       — Как нехо?       — Мы почти не говорили, но он... Он просидел с нами рядом все время, что я спал. И немного после. Грел, — Аэно улыбнулся, снова берясь разминать и поглаживать руку Кэльха, уже другую.       — Хорошо, значит, обдумал мои слова. И понял, что ты засветился, — Кэльх усмехнулся, чуть сжал пальцы. — Знаешь, как у нас отличают тех, кого вы зовете нехо и нехинами?       — Ты не рассказывал, — покачал головой Аэно.       — Прозвища. Которые нужно заслужить. Мы смотрим на дела, а не на кровь и родовитость — Огонь слишком горд, чтобы принимать в счет заслуги предков. Заслужи, засветись сам — или никак.       Аэно кивнул, принимая объяснение. Потом нехотя выпустил руку учителя из своей.       — Тебе нужно поесть, я старался кормить по чуть-чуть, хотя бы миску шерха в день, но этого мало.       — Это я всегда согласен, как любой огонь, — Кэльх рассмеялся, но потом закашлялся. — Только воды дай, наговорился.       Нехин помог ему сесть, подложив под спину подушки, принес теплого морса — кувшин стоял на краю каминного жерла, чтоб не остывало целебное питье, помог напиться.       — Сейчас принесу обед. Наверное, тебе пока не стоит есть слишком тяжелое?       — Да, и понемногу, но часто. Ты что-то хочешь спросить? — Кэльх даже в таком состоянии оставался учителем, не мог не заметить сдерживаемого любопытства.       — А у тебя тоже есть прозвище? — Аэно отчего-то даже затаил дыхание, ожидая ответа. Это казалось важным. Словно узнавать что-то новое об учителе — это как новая ступенька в бесконечной лестнице наверх. А что там, наверху — пока еще не понятно.       — Нэх Кэльх Солнечный Хранитель, — имя удлинилось еще на одно слово, и Кэльх весело сощурился. — Вот теперь я представился полностью.       — Вот теперь я с тебя не слезу, пока ты мне все-все не объяснишь, — пообещал Аэно, слегка краснея от собственных дерзких слов, и отправился за едой на кухню трактира. Кормить так кормить, ему ухаживать за Кэльхом было только в радость.