Делай, что должно

      В замок отправились далеко не сразу. Кэльх и в прошлый-то раз не отлежался толком, как дошел только, а теперь Аэно и вовсе согласился вернуться домой, лишь когда учитель оправился, перестав походить на собственный скелет. Восстанавливался огневик, конечно, быстро, не в пример обычному человеку, но все же у Йета они загостились. Правда тот не сказал по этому поводу ни слова, от денег пытался отмахнуться и бурчал что-то о слишком уж честных нехинах, которые и так много для людей делают.       — То, что я делаю — мой долг, как сына этой земли, — возразил Аэно на его слова. — А вот вы, этин Йет, вовсе не обязаны были заботиться о нас столько времени, так что не спорьте, примите мою и отцовскую благодарность, выраженную хотя бы так, в звонком серебре.       — Ладно уж, как скажете, нехин... — сдался владелец трактира.       И сунул им на дорогу пару испеченных женой медовых пирожков, будто не до замка идти собирались, а прямиком в горы. Аэно солнечно улыбнулся и принял их: выпечка в таверне всегда была вкуснейшей, пожалуй, даже немного вкуснее, чем готовила этна Лаана. Они с Кэльхом этими пирожками по пути и полакомились, не удержавшись, больно запах был манящим.       — Нехин Аэно, — встретил их во дворе замка недовольный голос этина Намайо, — ваша мать просит вас зайти к ней.       — Иди, — Кэльх чуть устало кивнул ученику. — Я к себе, дойду, не беспокойся.       — Все равно буду, — бормотнул Аэно и умчался поскорее, пока учитель не увидел, как предательски вспыхивают его уши.       Правда, через два лестничных пролета он заставил себя идти степенно, успокаивая дыхание и сердце, приводя в порядок, насколько было возможно, волосы и одежду. Уж кому-кому, а матушке не стоило добавлять беспокойства.       Женские покои в замке располагались в Южной или Янтарной башне. Называлась она так не зря, стены там были обшиты драгоценным деревом под золотистым лаком, полы покрыты наборным паркетом, а мебель инкрустирована мозаиками из янтаря всех возможных для этого материала цветов. Красиво, солнечно. Зимой так особенно радует, когда не хватает тепла, но и сейчас глаз ласкает, перекликаясь с еще не опавшим золотом листьев и желтизной травы за окнами.       Мать ждала Аэно в своих покоях, сидела в кресле у окна, перебирая бахрому накинутой на плечи шали, самой простой, несложной вязки, но сделанной из мягкой дорогой шерсти. Разрешив сыну войти, она поднялась навстречу, улыбнулась, хотя глаза влажно поблескивали.       — Ты в порядке, Аэно? Твой отец рассказывал...       — Все хорошо, матушка, — юноша шагнул к ней, припал на одно колено, осторожно и очень бережно подхватив тонкие кисти и поднося их к губам. Не для того, чтобы поцеловать — только согреть выдохом вечно прохладную кожу. В его памяти жило воспоминание о том, что когда-то ее руки были теплыми, даже горячими. Очень давно, когда ему было чуть-чуть больше трех лет. А потом родилась сестра, и матушка заболела. Выздоровела, но с тех пор ее руки больше никогда не согревались, как прежде.       — Встань, полно... — она осторожно потянула сына вверх, а когда тот поднялся — все-таки не удержалась, обняла, тихо всхлипнув. — Я так рада, что этин Кэльх пришел вовремя...       — А уж я-то как рад, правда, мама. Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо.       Он усадил ее обратно в кресло, сдернул с другого подушку и устроился у ее ног, словно верный страж.       — Я танцевал на празднике в огненном кругу. Это было просто безумное ощущение. Словно я — это Эфар, а Эфар — это я.       — Отец то же самое рассказывал о своих полетах, — нейха Леата все-таки улыбнулась, утерла сорвавшуюся на щеку слезу. — Что ветер — это он, что все небо, все земли внизу — все его.       — Я помню. Матушка, что вас так печалит? — Аэно обнял ее колени, глядя снизу вверх.       — Если бы я сама знала, Аэно, — она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Плачу и плачу все время, даже если беды нет...       От нее шло ровное тепло, почти как от отца, даже сильнее — Аэно и раньше чувствовал, что мать очень его любит, но сейчас получил зримое тому подтверждение. Только что-то царапало, цепляло. Что-то было не так, какой-то едва уловимый изъян. Он сам не мог сказать, что настораживало и заставляло вслушиваться еще внимательней. Спросить бы сейчас учителя, но тот, наверное, отдыхает.       — Может быть, где-то болит? Позвать этина Отайво?       Правда, старый лекарь, обитавший в городе, уже давненько отошел от дел, всех болящих принимал его ученик, но по старой памяти этин еще иногда наведывался в замок. Хотя маги и отличались завидным здоровьем, случалось и им болеть, да не как простым людям, а с размахом, так сказать, с чувством.       — Не стоит, Аэно, все действительно хорошо, — постаралась успокоить уже его мать.       Но слова не убедили. Ну неправильно, и все тут. Настолько, что поговорив с матерью, посидев у нее еще немного, Аэно не смог уйти к себе. Постоял в коридоре, кусая губу, дергая себя за волосы, и все-таки шагнул к комнате Кэльха. И удивленно моргнул, обнаружив, что дверь туда приоткрыта.       Врываться без стука ему не позволяли ни правила приличия, ни сам Кэльх, поэтому он подошел к двери и собирался постучать, обозначая свое присутствие. Уже поднял руку — и моргнул, поняв, что в щель видится яркое голубое пятно. В комнате ничего голубого не было, это Аэно помнил точно. А еще помнил оттенок: платья такого цвета обожала носить его сестра. И что бы ей делать в комнате учителя? Не говоря уж о том, что юной нейхини неприлично заявляться к взрослому мужчине какого угодно ранга без сопровождения гувернантки или матери. Он, к тому же, не слышал, чтобы меж сестрой и Кэльхом шел разговор, так что слегка качнул беззвучно отошедшую еще дальше от косяка дверь.       Ниилела стояла совсем недалеко, смешно насупившись и разглядывая спящего Кэльха. Аэно не видел кровать и учителя целиком, но точно знал, что тот спит — уж больно неподвижно лежала появившаяся в поле зрения рука. Дверь приоткрылась еще чуть шире, и Ниилела, вздрогнув, обернулась: к разного рода ветеркам в замке были привычны все, а дети нехо — особенно, зная, что следом за простым вроде сквозняком может явиться злой отец.       — Аэно?..       — С ума сошла? — почти беззвучно прошипел тот. — Быстро иди сюда!       А если бы это, в самом деле, был отец? Он мог, в замке он волен идти куда вздумается, хоть в комнаты слуг, хоть в стражнические казармы, хоть к учителю сына. И тогда Ниилеле не избежать наказания. Выпороть ее, конечно, никто не выпорол бы, женщин вообще так не наказывают, но вот поставить коленками на крупу и заставить при этом наизусть повторять Кодекс — вполне.       Надувшись еще больше, Ниилела прошмыгнула мимо брата в коридор.       — Я всего лишь поглядела, — обиженно заметила она, когда Аэно прикрыл дверь. — Этин Намайо сказал, что вы два дурака-огневика. Вот мне и стало интересно!       Она вскинула голову, глядя на брата, и Аэно показалось, что ему в лицо подул легкомысленный летний ветерок, один из тех, что носятся над горами без толка и без смысла, исключительно по своей прихоти, дуя, куда взбредет, не принося никому ни прохлады, ни облегчения. Сестра напоминала сейчас как раз такой ветер, пойдя на поводу у своих глупых, почти детских желаний. Аэно внезапно почувствовал себя странно взрослым.       — Ния, этин Кэльх очень устал, он отвел от нашей земли большую беду и сильно выложился, — он тихонечко подтолкнул сестру к своей комнате, почти не касаясь, соблюдая максимально возможный среди родственников уровень этикета. — А тебе разве не говорили, что нельзя смотреть на спящего, ему может присниться кошмар. Представляешь, если огненному магу приснится страшный сон?       — Ну приснится, и что? — шагая, куда велели, буркнула та, правда, слегка неуверенно. — Айто только окно один раз разбил!       — То Айто, а то — огненный маг, очень сильный. Нейхини Ниилела, мне что же, сообщить о вашем неподобающем поведении матушке? Это очень расстроит ее, — Аэно сменил тон с ласково-увещевающего на строгий, его злила неспособность сестры понимать серьезность ее проступка.       — Не надо! — Ниилела замотала головой. — Ты же не скажешь, правда, Аэно?       — Если ты подумаешь и объяснишь сейчас же, чем могло обернуться твое глупое любопытство.       — Ну... Аэно, а этин Намайо еще сказал, что ты прыгал по углям... без всего. Это тоже правда? — старательно похлопала ресницами девочка, да так, что и не понять — то ли пытается перевести тему, то ли хитрит, то ли еще что женское.       — Не прыгал, а танцевал в огненном круге. И не пытайся ускользнуть от ответа, Ния, я жду! — он сурово скрестил руки на груди, подражая отцу, и нахмурился.       — Ну-у... Мне бы сказали, что я не должна заходить в чужие комнаты? Тем более, к этину...       — Что-то еще? — Аэно нахмурился еще сильнее.       Ну неужели она не понимает? А ведь должна, ее обязаны были учить правилам поведения нейхини и объяснять, чем именно грозит нарушение того или иного ограничения! Застань ее кто-то в комнате любого из слуг, и тому грозило бы обвинение в совращении несовершеннолетней девицы высокого рода, а ей — пятно на репутации. Даже если бы они просто разговаривали! Комнаты мужчин — запретная территория, пожалуй, кроме комнат отца и братьев. Хотя и сюда её не стоило приводить, да.       — Не знаю я, Аэно! — она аж ногой топнула. — Я ничего плохого не делала, я вообще не знала, что этин Кэльх там будет! Просто интересно было поглядеть, вы же мне ничего не рассказываете, ни ты, ни отец — а я тоже хочу знать о других землях и людях!       — Сядь, пожалуйста, — Аэно кивнул ей на кресло в углу у камина, сам устроился на кровати. — Я объясню. И больше не повторяй такой ошибки. Иначе стоять тебе на гречке и заучивать Кодекс наизусть. А насчет иных земель... Библиотека в полном твоем распоряжении. Там есть книги обо всех уголках Аматана и даже о землях за его пределами. А о Темных землях... Когда мне придется уехать туда, я буду писать тебе длинные и обстоятельные письма, согласна?       — Не хочу на гречку, — мрачно отозвалась Ниилела, сев в кресло с ногами и обхватив колени. — И Кодекс не хочу. И письма не хочу, лучше тут останься и прикажи этне Нурсе пустить меня в библиотеку!       Она глубоко вдохнула и шикнула, не дав заговорить Аэно. Видно, это копилось долго, потому что тирада была жаркая, злая, какой Аэно раньше от сестры никогда не слышал.       — Что ты смотришь? По её мнению, воспитанным нейхини полагается портить глаза только вышивкой! А читать — это удел нехинов! Вот тебе не скучно с этином Кэльхом, а я скоро уже из замка сбегу! Отец из кабинета не выходит, мама плачет без конца, Айто и вовсе уехал, ты постоянно с учителем. А этна Нурса меня даже в город на праздник не пустила, хотя я очень просила! Я больше так не могу!       Аэно подхватился, даже не заметив, как оказался рядом, присел на подлокотник кресла, сам уже нарушая все правила приличия, обнимая сестру.       — Хорошо, я прикажу этне Нурсе не мешать тебе читать. Но остаться здесь я не могу, прости, Ния. Есть долг, который я должен выполнить.       — Знаю, долг-долг, нехин-нейхини... — та шмыгнула носом, но не отодвинулась. — Хоть немножко-то живой побыть можно? Спасибо, Аэно...       — Не за что. Знаешь, прости, я слишком погряз в собственных переживаниях и забыл, что у меня есть такая маленькая птичка-сестричка, — он улыбнулся и легонько потянул ее за ухо. — Горная тапи.       — Каменный кролик! Нет, солнечный кролик, золотистый и теплый! — Ниилела показала ему язык, став собой — младшей сестренкой, еще ребенком, без всяких тяжелых вздохов и размышлений. — Пошли! Скажешь этне Нурсе! Я там такую книжку не дочитала, там такие картинки!       — Идем, — рассмеялся Аэно. — А почему это вдруг я — кролик?       — А потому что попрыгучий больно стал!                     Этне Нурсе Аэно пришлось приказывать, натянув маску юного холоднокровного нехина их высокого рода Чистейших. Честно признаться, гувернантка сестры никогда ему особо не нравилась, слишком уж она была чопорная, прямолинейная и сухая. Мелькнула даже мысль поговорить с отцом, чтобы выбрал для Ниилелы кого-то более душевного, чем эта сушеная кость. Аэно поймал ее, всесторонне обдумал, умудряясь в то же время отвечать на тысячу и еще десяток вопросов сестры, листать с ней вместе книги и землеописания. Мысль была стоящая.       Приближался ужин, обед они с Нией благополучно пропустили, спрятавшись от этны Нурсы в дальнем закутке библиотеки, а потом потихоньку пробравшись на кухню и получив от сердобольной кухарки по миске сытного бараньего жаркого. И Ниилела даже поела нормально, а не поклевала, как птичка. И бегала после этого веселая, даже на спустившегося сонно-помятого Кэльха среагировала радостно, принявшись и его расспрашивать о чем-то глупом и нелепом. Как огневик смог поесть, отвечая, Аэно не понял. Но мешать ученику общаться с сестрой Кэльх не стал, вскоре уйдя обратно, только заметив, что теперь точно не будет спать полночи. Нехин кивнул, мысленно прикидывая, что ему будет о чем попросить учителя, чтобы занять его мысли на эти полночи.       Ния угомонилась к ужину, утащила к себе в комнату в Янтарной башне несколько книг под «честное слово примерной нейхини», что не станет портить глаза, читая при свечах. Лукавила, конечно, Аэно это точно знал, но... Сейчас он был готов простить сестренке такую мелочь. Пусть, зато счастливая, хоть немножко. В отличие от него самого. Потому что, когда шел из Янтарной к себе, мысли в голове были не самые радостные: почудилось, что из покоев матери опять доносятся едва слышные всхлипы. А ведь учитель что-то такое почувствовал... Нет, точно почувствовал, не зря же посоветовал тогда, весной, купить матушке меду. Аэно тогда отнес ей тот самый горшочек «поцелуйного». Он решительно прошагал мимо своей комнаты и постучал в дверь Кэльха.       — Входи, Аэно, — тут же откликнулись изнутри.       — У меня вопрос... Нет, просьба, Кэльх. Помнишь, ты говорил, чтобы я принес матушке меду? Ты же что-то такое почувствовал в ней — неправильное? — с порога выпалил он.       — Я... — Кэльх сгреб в шкатулку таблички, про которые Аэно все забывал спросить. — Сам не знаю, что-то дернуло. А в чем дело? Что ты почуял?       — Я не понял, — честно признался юноша, подходя к столу и останавливаясь за спиной огневика, слегка касаясь украдкой его распущенных волос. — Мне показалось, что что-то в ее тепле неправильное, то ли не хватает чего-то, то ли в избытке, то ли звучит, словно фальшивая нота.       — Фальшивая... — Кэльх забарабанил по столешнице пальцами. — Вообще так иногда ощущается болезнь, но не всякая. Аэно, мы можем сходить к твоей матери сейчас? Это не будет нарушением приличий?       — Будет, но, знаешь, если она больна, я наплюю на приличия с Птичьей. Идем, — решительно тряхнул головой нехин.       До Янтарной дошагали быстро, встревоженный Аэно почти бежал, вынуждая учителя спешить следом. Глянул на этну Нурсу, случившуюся в коридоре, так, что та подавилась словами, и постучался к матери. На удивление она не отходила еще ко сну, сидела у камина, кутаясь все в ту же шаль, и удивленно привстала навстречу сыну.       — Аэно... Этин Кэльх? Что-то случилось?       — Ничего страшного, матушка. Просто я попросил этина Кэльха взглянуть на вас, — Аэно теперь более явно увидел признаки увядания на ее все еще прекрасном лице, и бледность, и обведенные воспаленной каймой заплаканные глаза, и неуверенность жестов. Куда раньше глядел, спрашивается? Привык, что матушка — это матушка? Или замечать не хотел?       Пока он грыз себя, Кэльх уже поздоровался, извинился за поздний визит и уточнил:       — Мне нужно к вам прикоснуться. Разрешите, нейха Леата?       Та неуверенно кивнула, вздрогнула — руки у огневика были горячие, это Аэно прекрасно знал. Он наблюдал за матушкой, не упуская из виду и лицо учителя, и потому дернулся сам, когда глаза того расширились, кажется, даже потемнев.       — Да чтоб... Простите, нейха! Но у вас тут что, лекарей что ли нет?!       — Есть, двое, в городе, — коротко отчитался Аэно, — этин Отайво, он уже отошел от дел и только изредка консультирует, и этин Талье, его ученик. Пригласить их, учитель?       — Они нэх? В смысле, они маги?       — Нет, учитель, они лечат травами, припарками, растираниями, наложением горячих восковых лепешек и тому подобным.       — Тогда нет смысла. Нейха Леата, как давно... — Кэльх чуть замялся, видно, болело что-то такое, о чем не принято или неприлично говорить. Но нейха поняла, отвернулась, нервно одергивая шаль.       — Лет двенадцать. После рождения Ниилелы я заболела, потом мы с Аирэном хотели еще одного ребенка, не вышло, начались боли... К нам приезжала лекарь, нейхини анн-Дарин, она сказала, что это из-за тяжелых родов.       — И не сказала... — глаза Кэльха потемнели окончательно. — Так. Ладно.       Он шагнул к камину, опустился перед ним на колени, наклонился, набирая пламя в ладони и словно собираясь им умыться. Аэно подался вперед: учитель что-то нашептывал языкам пламени, бившимся в его руках. Потом поднялся.       — Нехо Аирэн сейчас будет здесь. Аэно, научу, но потом.       Аэно только кивнул, отошел к креслу матери и встал слева, как подобало почтительному сыну. Если Кэльх вызвал отца, значит, дело очень серьезное, и места для вольностей нет.       Буквально через несколько минут эхо отразило дробный перестук каблуков: судя по нему, отец по коридорам и лестницам башни почти бежал. Или летел — вместе с ним в комнату ворвался ветер, взметнул занавеси, волосы огневика, но кресло нейхи аккуратно обтек, оставив островок спокойствия. А потом холодные потоки воздуха и вовсе потеплели, Аэно почти не поверил, когда они коснулись кожи, скручиваясь вокруг матери в уютный кокон.       — Нехо, нейхини анн-Дарин, осматривавшая вашу супругу, была водной или воздушной? — без приветствия уточнил Кэльх, будто продолжая разговор.       — Водной, — моментально отозвался нехо, уже оказавшийся подле супруги. — К чему...       — Увидите её еще раз — спустите с ближайшей скалы, а лучше с Птичьей. Водник, если он достоин зваться лекарем, обязан был такое распознать и вылечить! Не знаю, со зла или за серебро, но она оставила вашу супругу умирать.       Аэно с силой прикусил щеку, чтобы не закричать, вцепился в спинку кресла матери. Как же так? Его мама... умирает? Этого не может быть! Этого не должно быть!       — Вот как.       Голос отца был пустым и безжизненным, как дуновение ледяных ветров над короной Янтора. И Аэно внезапно понял: отец обо всем знал. Кроме, пожалуй, того, что лекарь, наверняка клявшаяся в том, что сделала все возможное, оказалась предательницей.       — Еще год или полгода, и... Аэно молодец, учуял, даже не зная, в чем дело. Нехо, нейха, я могу попробовать помочь. Я не лекарь, не ручаюсь за результат, — Кэльх говорил прямо, жестко, не оставляя возможностей понять его как-то иначе. — Но если получится, и нейха выживет — она будет жить дальше.       Тишина после его слов упала просто оглушающая, ее не нарушал ни один звук, даже треск пламени в камине прекратился, оно словно припало к углями.       — Леата... — прошелестел голос отца.       — Пусть попробует, Аирэн. Мы ничего не теряем, к тому же, я ведь вижу, ты больше не можешь держать меня своей силой, — мать погладила отца по руке, а он схватил ее ладонь и бережно, но крепко сжал.       Этот жест отозвался в сердце Аэно болью и пониманием: для отца потеря жены стала бы колоссальным ударом, он так и не смирился с тем, что ее может скоро не стать. А еще Аэно понял, что они очень, почти неприлично и невозможно для воздушников, любят друг друга. Только прячут это чувство глубоко-глубоко.       — Неделя. Мне нужно восстановиться окончательно. И мне нужна будет помощь лекарей. И сонный настой — это будет очень больно. И потом потребуется присмотр, я смогу только выжечь дурную плоть, но не помочь выздороветь, — перечислил Кэльх.       — Я все устрою. Ступайте отдыхать.       Отец снова собрался, выпрямился. Аэно практически видел — или чувствовал? — как он преодолевает себя, чуял вспыхнувшую в глубине души сурового нехо искорку надежды, за которую тот хватался, словно падающий в пропасть горец за тонкие ветки ойла-ойла, кустарника, росшего даже в самых крохотных расщелинах камней, вцепляясь в них с невиданной силой.       — Аэно, идем, — окликнул его учитель.       И это, кажется, было правильно — отец все еще сжимал руку матери, и в комнате не было места никому, кроме них двоих.