Делай, что должно

      Волей нехо дороги в Эфаре содержались в образцовом порядке, да и сам он своей магией мог расчистить даже слежавшийся снег, так что на следующий же день нехо Аирэн в сопровождении десятка стражников замка верхом выехал в столицу. Аэно проводил его до ворот и еще долго следил, взбежав на самую верхнюю площадку сторожевой башни, как отряд спускается по ступеням долины к городу, минует его и теряется в слепящей белизне снега.       Когда он спустился, во дворе ждали Кэльх и костер.       — Снимай куртку. Не замерзнешь, не волнуйся, — огневик поднял руки, зачерпывая пламя и подбрасывая его в воздух. Два шара, четыре, шесть, восемь... Выглядело весьма угрожающе, освещенное с разных сторон лицо Кэльха как будто еще больше заострилось, стало хищным. Раздумывать было некогда, и Аэно повиновался, сбросив куртку на снег в стороне от костра.       — Что мы будем делать, учитель?       — Тебя гонять, — первый огненный шарик рванул к нему, ударил в плечо, ничего не опалив, но оставив ощущение жара на коже. — Защищайся. Как хочешь и умеешь.       Аэно кивнул, показывая, что понял и готов. И от следующего шарика ушел красивым, гибким движением прирожденного хищника. Нет, не зря все же его огненным тотемом была не птица, а рысь. Он прыгал, пригибался, перекатывался по утрамбованному снегу, словно играющий горный кот, пока не изловчился как-то поймать и отправить обратно первый огненный сгусток, а за ним — следующий.       Первый Кэльх развеял, от второго увернулся красивым слитным движением, взмахнув полой плаща, будто птица крылом. Плащ же скрадывал, не давал угадать, какая кисть резко опустится первой, какой сгусток огня полетит следующим — и хорошо если один, а то могло сорваться с места и два. Из костра выдергивались все новые и новые, и в какой-то момент в Аэно полетело сразу четыре. Те, что летели ниже, он перепрыгнул, верхние — отправил в учителя обратно, продолжая пока еще учебный, но все равно выглядевший смертельно-опасным со стороны поединок. Сумев уловить нужный настрой, и сам выхватил из огня кусок пламени, но вместо огненного шара в руках оказалась почему-то длинная плеть, а вернее — горская обережь, с грузиками на обоих концах. С обычной такой он управлялся играючи, с детства привычный к подобному не оружию, а, скорее, инструменту.       Вскрик учителя был явно восторженным, одобрительным — вот только на полах плаща расцвели весьма опасно выглядящие огненные перья, в которые собрался почти весь витавший в воздухе огонь.       — Нападай, ну?!       Аэно усмехнулся: нападать? Обережь-аэнья не была предназначена для нападения, но в умелых руках могла стать и оружием. Он перехватил плеть посередине, и внимательно наблюдавшие за поединком стражники, которые практически все родились и выросли здесь, в Эфаре, одобрительно засвистели и заулюлюкали, узнавая одну из местных забав, игр молодежи, когда против «охотника» выходил «рысь» или «орел». Аэно явно собирался «охотиться на орла». Один конец огненной плети завертелся, свиваясь петлями и отвлекая внимание, пока второй, брошенный меткой и достаточно сильной рукой, захлестывал противника.       Правда, поймать верткого, быстрого огневика... Огненные перья сложились, слились в один сплошной покров, по которому плеть просто соскользнула, захватив край плаща. Кэльх ушел в оборону, уже сам мечась, уходя от бросков и стараясь обмануть ученика.       Закончилось все ничем. В смысле, костер, о котором они оба забыли, погас, оставив обоих огневиков без оружия, тяжело дышащих, взмокших, но абсолютно довольных миром и друг другом.       — Сюда бы еще какого нэх... — мечтательно протянул Кэльх, отдышавшись. — Давно я так не развлекался!       Стражники отбивали кулаки о нагрудную броню, заглушая его слова одним мощным:       — А! Э! Нья! А-э-нья!       Аэно, еще не совсем успокоив сбившееся дыхание, поднял голову, обводя стены долгим внимательным взглядом, потом повелительно вскинул руку.       — Атанаэ, эфараан*.       Тишина рухнула на камни двора, как густой туман.       — Я запомню имя, что мне дали здесь. Клянусь, что не посрамлю его.       — Нэх Аэно анн-Теалья анн-Эфар Аэнья, — громко, так чтобы его слышали все, повторил Кэльх. Сейчас, не в теплом уюте Учебной башни, не наедине, а при людях, на вытоптанном в поединке дворе это звучало... не внушительно, не грозно, но — серьезно.       — В Темных землях будут знать это имя.       По людям словно прошелся порыв ветра, они склонялись перед тем, кто этого заслуживал, так же, с тем же уважением, что и перед нехо Аирэном. И Аэно поклонился в ответ, признавая, что, как и нехо, он, прежде всего, не хозяин майората, а защита и опора его народа.       После, конечно, пришлось отпаивать Аэно на кухне травяным настоем с медом, успокаивать ничего не значащей болтовней, этна Лаана подсовывала крохотные булочки, улыбаясь тепло... Но именно после этого в юном нехине что-то изменилось, Кэльх видел это.       Именно тогда его ученик наконец поверил в себя.       После у Аэно был долгий разговор с матерью, которая взялась объяснить сыну тонкости и подводные камни ведения документации по всем делам майората. Строжайший порядок в кабинете отца, где они занимались в то время, что не было посвящено огненной науке Кэльха, заставлял Аэно собираться, внимательно вникать во все пояснения, вчитываться в документы, запоминая все те мелочи, что, упущенные единожды, могли слипнуться в огромный снежный ком проблем.       В таком режиме совершенно незаметно прошла неделя.       — Должно быть, Аирэн уже прибыл в столицу, — раскладывая перед сыном очередной гроссбух, заметила нейха Леата.       — Я могу попробовать взглянуть через огонь, нейха, — откликнулся сидящий с книгой у камина Кэльх. Он устроился на стуле, сейчас небрежно откинувшись назад, так что спинка упиралась в стену, а передние ножки опасно повисли в воздухе. Сидеть так было неприлично, но у огневика это получалось столь естественно, что ему и слова никто не сказал, а пристроившаяся рядом на скамеечке Ниилела только поглядывала, хихикая в свой толстый томик землеописаний.       — Буду благодарна, этин Кэльх, — тут же отозвалась нейха, с таким же любопытством, как и ее дочь, посмотрела на мага.       Это любопытство не было навязчивым или неприятным, как у многих и многих светлых, с которыми Кэльху приходилось иметь дело ранее. Оно было... наверное, как у детей, нетерпеливо и заинтересованно наблюдающих за приготовлениями бродячего фокусника или мэйта. Поэтому он даже немножко рисовался, делая обыденное, в общем-то, действие чем-то большим. Заставил пламя в камине вспыхнуть чуть ярче, сплел его в единое полотно, поначалу однородно-рыжеватое, чуть потемневшее, когда он вслушался, ища среди бесчисленных очагов нужный, тот, рядом с которым тонко пел свою песню теплый горный ветер. И нашел-таки, в пламени на мгновение мелькнула фигура нехо, склонившегося над чем-то, кажется, тоже над камином: в руках у него явственно вырисовывался длинный росчерк кочерги.       — Все в порядке, — едва слышно шепнул огню Кэльх, и картина исчезла.       — Хвала Стихии, — облегченно выдохнула нейха Леата.       Именно в этот момент по коридору прогрохотали каблуки стражника, а потом и дверное кольцо — по бронзовой оковке двери.       — Нехин Аэно! — старшина замковой стражи распахнул дверь, не дожидаясь ответа, и прежде чем он сказал следующие слова, Аэно понял, что стряслось что-то из ряда вон выходящее. — Беда, нехин Аэно. В Таали-ата-ана травницу убили, этну Аянхо!       Ошеломленно замерли все.       Убийство — это уже из ряда вон выходящее, это понимал даже Кэльх, успевший проникнуться местной жизнью, неторопливой, обстоятельной и суровой. Убийство женщины... Убийство травницы, лекаря...       — Убийцу схватили? — Аэно вскочил, сбросив мгновенное оцепенение от страшной вести.       — Нет, нехин, — последовал короткий ответ.       Охнула нейха, огонь в камине заметался, закачались огоньки свечей. Если бы убийцу схватили — был бы суд. Но если никто не знает, кто виновен...       — Ясно. Передай, что я иду немедленно. Матушка, урок придется отложить, — Аэно склонился, поцеловал ее руку, кивнул сестре и стремительно вышел.       — Он... — Кэльху хватило одного взгляда нейхи, чтобы сорваться следом.       Долг владетеля — помогать людям. А долг учителя — быть рядом с учеником.       Когда Аэно, уже готовый к нелегкому пути по заметенным зимними вьюгами горным тропам, вышел из комнаты и увидел тоже полностью собранного огневика, он ничего не сказал, только кивнул: идти в одиночку было смертельно опасно, да даже с проводником, принесшим страшную весть в замок — все равно опасно. Идти в горные ата-ана зимой следовало группой, чтобы можно было помогать друг другу. Идя к воротам замка, где уже ожидал их молодой горец, Аэно заметил:       — Ты не привык к зимним горам.       — Я много к чему не привык, — пожал плечами Кэльх. — Как и ты сам.       Аэно снова кивнул и больше не проронил ни слова, пока им не подвели лошадей. Горец примчался на чьей-то заемной, едва не загнав ее, бедную скотину оставили в замке, проводнику дали другую. Чтобы добраться до деревушки Таали, нужно было сперва пересечь три долины, идущие цепочкой друг за другом: замковую, долину Иннуат и следующую за ней, где раскинулись поля, сады и редкие хутора. Затем дорога уходила вниз, а им пришлось оставить лошадей на одном из последних хуторов и подниматься вверх.       Летом здесь была вполне проходимая горная тропа, по меркам Эфара — целая дорога. Зимой же она превратилась в головоломный и смертельно опасный путь по снежному покрову, сбитому ветрами в обманчиво-прочную броню, под которой могли прятаться трещины, расщелины, камни, грозящие переломать кости неосторожному путнику, под нависающими снеговыми карнизами, готовыми сорваться вниз, увлекая за собой лавину.       Проводник, кратко пересказав нехину все, что было приказано старейшиной ата-ана, пошел впереди, за ним, вторым в связке, шел Кэльх, замыкал отряд Аэно, так же связавший себя с огневиком обережью. Если непривычный к таким трюкам равнинник сорвется, вдвоем у них с проводником был шанс вытащить его. Но свезло, обошлось без особых проблем. Просто к концу пути Кэльх едва переставлял ноги, задыхаясь от нехватки воздуха и режущего лицо ветра, который еще попробуй-ка вдохнуть. Аэно выглядел чуть получше, хотя и для него путь оказался весьма тяжелым.       Узкая, зажатая со всех сторон вершинами, долина Таали была одной из тех, что нехо Аирэн называл «алмазами Эфара». Здесь из-под нагромождений камня пробивались горячие целебные источники, отчего долину зимой укрывал плотный волглый туман с запахом тухлых яиц и серы. Нехо говорил, что с высоты, без этого тумана, долина казалась пестрой шкурой снежного барса: на белом покрывале черными и бурыми проплешинами проступали бассейны, рукотворные и природные, сбегали проточинами курящиеся паром ручьи, исчезая в пропасти с другой стороны, где слышался неумолчный шум водопада, приглушенный из-за толстой ледяной корки, намерзавшей причудливыми наростами, арками, ожерельями сосулек.       Сама деревушка — два десятка ата, загоны для коз, тесно лепящиеся друг к другу хозяйственные постройки, — располагалась у другого, ближнего к тропе края. Благодаря горячим источникам козы тут паслись по берегам, объедая мхи и лишайники, круглый год. Люди выживали за счет считавшегося самым целебным козьего молока, сыров, трав и гостей, приезжавших летом подлечить чудесной водой кости или больное нутро. Для таких вот болящих горцы построили длинный общинный дом, разгороженный на клетушки на одного-двух человек. Сейчас он пустовал, а нехина и его учителя со всем почтением препроводили в ата старосты, где сперва напоили обжигающим молоком с медом, растерли и укутали в меха, потом накормили горячим шерхом, от которого аж горело во рту. И лишь после этого, дав прийти в себя, староста принялся рассказывать более подробно обо всем: как утром девушки, вышедшие за водой к одному из чистых источников долины, нашли тело травницы, уже успевшее окоченеть, как охотники пытались отыскать следы убийцы, но ничего не нашли; тот, кто убил уважаемую в ата-ана женщину, словно растворился в тумане. И самое ужасное, что травницу не просто убили.       — Он надругался над ней, — желваки на высоких скулах старого горца так и ходили, а глаза метали молнии.       Кэльх, гревший то ли руки о кружку, то ли содержимое кружки своей магией, вздрогнул, взглянув на нехина. У самого-то внутри полыхнуло так, что в глаза лучше никому не смотреть, испугаются, а Аэно... Если и было что общего у Светлых и Темных, единое, испокон веков — так это ненависть к тем, кто принуждал женщин против их воли. Стихии с ней, с любовью по глупости, по молодости, вне брака и даже изменами. Это все... решаемо. Но подобные преступления смывались только кровью.       — Мне нужно осмотреть место, где нашли этну Аянхо, ее тело и ее дом. Проводите, — справившись с собой, хрипло приказал юный нехин. — Клянусь, этин Юула, я найду того, кто это сделал, и он измерит свои кишки шагами на Ступени Мааха, как заповедано предками.       Смотреть пошли сразу, не откладывая: день и так подходил к концу, сквозь туман и набежавшие тучи закатное солнце почти не проглядывало. Кэльху пришлось захватить с собой несколько огненных шариков, зачерпнув их из очага ата, раздраженно ревущего, отзываясь на настроение огневиков. Была и другая причина торопиться: мог повалить снег, и тогда уже точно ничего не останется, никаких следов и зацепок, даже если они были.       Если бы они были…       — Мы нашли только это, нехин Аэно, — один из прочесывавших долину охотников протянул юноше накрепко связанный ниткой жиденький пучок спутанных темных волосков. — Этна Аянхо, должно быть, вырвала их у убийцы, и они залетели под камень рядом с ее телом.       — Это частичка чужого огня... Аэно, я могу попробовать, — Кэльх предложил и замолчал, давая решить воспитаннику.       Кто знает, получится ли — но это была единственная возможность узнать хоть что-то. Потому что мерзлые камни на берегу не сохранили никаких следов, а умершая уж точно не смогла бы ничего рассказать. Погасший огонь мертв и безгласен так же, как все неживое.       Аэно напряженно думал. Тот, кто убил травницу, однозначно не был горцем: здесь практически все люди были или светловолосыми, или рыжими, темной шевелюрой щеголял разве что старина Йет да его сыновья, насколько он мог вспомнить. Перед его мысленным взором сейчас проходили вереницы лиц, и в каждое он пристально вглядывался. Пока не замер, вспоминая еще одного темноволосого человека, поселившегося в Иннуате не столь уж и давно — лет шесть назад. Он был горшечником, работал неплохо, но довольно часто уезжал из города куда-то, как говорили люди, за какой-то там особой присадкой к глине. Но огульно обвинить кого-то Аэно не мог, и если Кэльх сможет хоть что-то увидеть...       — Да, учитель. Попробуйте.       — Металлическую чашу, растопки или лучше мелкого угля, — коротко перечислил Кельх нужные ему вещи. — И эти волосы.       Горец коротко взглянул на нехина, уловил его резкий, повелительный кивок и немедленно кинулся искать нужное. Спустя всего четверть часа в доме старосты на стол выставили древний серебряный кубок, пожалованный когда-то деревне одним из предков нехина за помощь в исцелении больных костей, корзинку с мелким углем и древесной щепой.       — Могу поплавить, — предупредил Кэльх, но на это только махнули рукой. Не та вещь, которую жалко на такое дело.       Так что огневик сосредоточенно сложил на дно кубка крохотные кусочки угля, выстраивая их в каком-то одному ему ведомом порядке, присыпал щепой и выдохнул, откидывая назад распущенные волосы. Над ними едва уловимо проступала огненная корона, разгораясь ярче, когда вспыхнуло пламя в кубке.       Развязать нитку, волоски в огонь — Кэльх бросил их туда широким жестом, будто щепоть сухой травы в горячую воду. Они буквально растаяли в пламени, даже не сгорели, а растеклись темным контуром, ограничивающим, стягивающим рыжие всполохи во что-то все более и более узнаваемое. Вот возникли плечи, над ними наметился шар головы, вот начали проступать черты лица... На мгновение пламя замерло, припорошенное темным пеплом — и погасло, будто его и не было.       Аэно хватило этого, чтобы увериться, что он прав.       — Я знаю этого человека, — он вскинул руку, чеканя каждое слово: — На руках детей Эфара нет крови этны Аянхо. Убийца пришел на мою землю и ответит по закону этой земли, в том порукой слово нехина Аэно анн-Теалья анн-Эфар Аэнья.       — Если он принадлежит Темным землям — они отказываются от такого сына. Я, Кэльх Хранитель, сказал, — огневик еще не отдышался после отнявшего много сил ритуала, но голос его звучал так же твердо и жестко, будто и он имел право решать за других.       — Принято, — слаженно и глухо высказались все, кто присутствовал в доме старосты.       — Нехин Аэно, завтра утром Ташэ проводит вас вниз, — пожевав губами, добавил тот. — Сейчас же я прошу вас разделить кров и пищу со мной и моей семьей.       — Я с радостью принимаю ваше гостеприимство, этин Юула, — кивнул Аэно.       Гостеприимство сейчас заключалось в том, чтобы еще раз накормить огневиков — Кэльху, разобравшись в ситуации, нашли и меду — и уложить их спать. Устали оба, а завтра не отдохнешь, выходить по первому свету, зимой краткому, недолгому. Даже не говорили толком, сил не было, Аэно только обмолвился на негромкий вопрос, что человек из города.       Это наводило на определенные мысли, и Кэльх ворочался на лавке, пытаясь понять, что не так. Зачем кому-то городскому лезть так далеко в горы, чтобы удовлетворить свои темные желания? Чтобы не нашли? Так можно и на равнину спуститься... Или...       — Аэно.       — Да? — судя по совсем не сонному голосу, юный нехин тоже не мог уснуть, хотя лежал очень тихо.       — В замке только твоя мать и сестра. И ни одного нэх.       — Да, — в голосе прорезалась приглушенным треском пламени ярость. — И если с их голов хоть волосок упадет, я прикажу содрать с виновного кожу живьем. Нас выманили из замка, слишком далеко, чтобы успеть вернуться за один день.       — Твоего отца — тоже. Аэно, я беспокоюсь и за нехина Айто.       — Его отец отправил к своему зятю, там достаточно взрослых и сильных нэх вокруг, связанных с нашим родом клятвами о непричинении вреда, — подумав, выдал Аэно. — Но все же стоит послать известие и отцу, и нехо анн-Ваньян.       — Сейчас сделаю, — Кэльх завозился, поднимаясь. — А ты спи.       — Спасибо, — прошептал юноша в темноту.                     Разбудили обоих огненных, как показалось Аэно, сразу же, едва он сомкнул глаза и уснул. Однако туман над долиной уже не казался молоком, в которое щедрой рукой выплеснули чернейшие чернила, а переливался, как перламутр редчайших серых жемчужин в недавно подаренном отцом сестре ожерелье. Над вершинами гор, должно быть, небо перестало походить на полуночный бархат, усыпанный алмазами, приобретая цвет самых лучших сапфиров, а сами вершины вскоре зазолотятся и зарозовеют от первых лучей встающего за ними солнца.       Горцы расстарались, накормили нехина и его спутника так, чтобы пища не упала тяжелым камнем в желудок, а принесла долгое тепло и силу. Это помогло проснуться окончательно и встряхнуться.       — Спускаться будет ничуть не легче, — предупредил Аэно Кэльха. — Поэтому порядок движения такой: я иду впереди, за мной — ты, замыкает Ташэ, он сильнее.       — Понял, — откликнулся Кэльх.       В горах он неизменно слушался ученика, точно так же, как тот беспрекословно подчинялся учителю, когда дело доходило до уроков.       Даже горец уважительно и одобрительно кивнул на озвученный приказ, вручил обоим по небольшому ледорубу. Спеша за ними в замок, он попросту не подумал о том, что их стоило взять, но теперь исправлял ошибку.       Едва они покинули котловину долины, начиная спуск, яркими факелами вспыхнули снежные шапки вокруг, превращая лед в застывший янтарь, в россыпи рубинов и золотых топазов. В другой момент остановились бы, полюбовались... В другой момент Аэно взял бы учителя за руку, велел осмотреться вокруг, сам замер, впитывая красоту заснеженных гор. Но сейчас это лишь раздражало, подстегивало огонь внутри: там, в замке, его ждали, и он не знал, что найдет по возвращении. Мог только надеяться, что ничего страшного. Вырвавшиеся из-за пиков гор солнечные лучи ослепили, добавляя раздражения, снег заискрился алмазами.       — Кэльх, осторожнее. Старайся не смотреть на снег, лучше на тени в моих следах, — предупредил Аэно, и горец позади снова одобрительно хмыкнул.       Огневик не ответил, Аэно только учуял теплую волну, попытку успокоить. Да, дергался, да переживал, но ничего не мог с собой поделать. Зудело еще что-то, кололо, поднывало, словно тянуло внутри какую-то струнку, жилку... Так странно-знакомо. Потом словно заложило уши на пару мгновений, и он остановился, поднял руку.       — Что-то не так... Я не...       А потом пришел гул. Пока еще не звук — только его предчувствие, заставляющее дрожать каждую жилку внутри.       — Лавина! — не своим голосом заорал Аэно.       Говорить потише, боясь потревожить снега, уже не было смысла — весь снег вскоре должен был оказаться здесь, погрести их под собой, вмять в те прихваченные крепким настом сугробы, что были под ногами...       Она была где-то там, пока еще высоко, но все, кто вырос в горах, прекрасно знают, как быстро масса стронутого с места снега, льда и камней несется вниз. И не было никакого укрытия, узкие и острые каменные клыки, льдисто сверкающие вокруг, не задержали бы слепую ярость стихии, не дали бы безопасно переждать за ними, а то и стесались бы безумной тяжестью снега до основания.       — Ташэ, что под нами?! — рявкнул Аэно, мысль, пришедшая ему в голову, отдавала безумием, но иного выхода он просто не видел.       — Только снег, много снега, нехин.       Аэно вызвал в себе воспоминание о яростно рвущемся наружу пламени, окутываясь им, словно коконом.       — Кэльх, помоги!       Плотная корка снега подавалась неохотно, испаряясь и уносясь слабым пока еще ветром. Но плавилась же, уходила вверх дымкой, особенно когда Кэльх, поняв задумку, сам вспыхнул. Более экономно, направив огонь на руки, так что он дрожал меж ладоней крохотным солнцем, помогая Аэно углублять быстро разрастающееся укрытие. Потом, через бесконечно-долгие секунды, слежавшийся слой снега резко просел, и оба мага ухнули в более рыхлое месиво, из образовавшейся дыры фонтаном выметнулся пар.       — Достаточно, — задыхаясь, выхрипел нехин.       Там, наверху, уже слышался рев накатывающего вала лавины, и он, напрягая все силы, рванул за обережь, втаскивая только и успевшего вскрикнуть горца, рухнувшего на них сверху. И все накрыло грохочущей тьмой, оглушая, ослепляя, лишая возможности дышать и чувствовать еще что-то, кроме мощи прокатывающейся над ними стихии.       Сколько прошло — несколько минут или несколько часов — полуоглушенный Аэно не понял. Хорошо еще только оглушенный, пламя защитило от пара, не дало обвариться в дополнение ко всем прочим бедам. Когда он пришел в себя, было тихо. Только гулко билось рядом чье-то сердце, нет, два сердца. Значит, все живы. Уцелели.       Дышать было тяжело, их убежище, хоть и не целиком, но все же засыпало снегом, почему-то болели руки и ребра, потом он догадался — слишком резко напрягся, когда выдергивал из-под лавины Ташэ. Аэно заворочался, зашарил вокруг, стараясь сдерживать дыхание. Пока не прокопаются наверх, придется дышать только тем воздухом, что остался. Задохнуться не задохнутся, снег все-таки не настолько слежался, да и выше рыхлый, но...       — Все? — тихий шепот учителя раздался почти над самым ухом, он лежал, уткнувшись куда-то в затылок Аэно, кажется, неловко вывернув голову. — Если да — можно проплавить путь наверх.       — Все, — отозвался юноша, потормошил с трудом приходящего в себя горца. — Ташэ?       — Айэ, нехин, — прохрипел тот, отплевываясь от снега. — Мы живы?       — Вполне, — отозвался Кэльх.       Выбирались долго, с трудами. Сначала кое-как развернулись, заодно примяв снег вокруг — огневики боялись задеть попавшего в ловушку вместе с ними горца, обжечь огнем, им самим ни капли не вредящим. Даже Аэно в этот раз умудрился сдержать себя и не спалить одежду. Наверное, понимал, не рассудком, а чем-то более глубинным: будь он хоть трижды огненным, в горах голым не выжить.       Но и кроме этого хватало проблем. Огню требовался воздух — а его было маловато, несмотря на то, что из-под наста выбрались очень быстро, проплавляя уже нанесенный лавиной снег. Когда же в возникшую дыру ворвалась струя свежего воздуха, все трое уже задыхались, слезились глаза, с трудом двигались руки и ноги, а в голове словно плескался о стенки черепа расплавленный свинец.       Некоторое время просто лежали, не в силах пошевелиться — будто дыму в горящем доме надышались, никак не могли прийти в себя. Подогнало и заставило-таки выбраться понимание: время уходит, уже потеряли его слишком много. День перевалил за середину, скоро начнет темнеть, а дорога теперь неизвестна, лавина спутала, смела все тропы, как спускаться — непонятно.       Но спустились. На одном упрямстве, на одной злости, местами просто протапливая себе дорогу, стремясь в замок, где, теперь уж точно ясно, случилась беда. Потому что ничем иным кроме попытки убить младшего нехина лавина быть не могла. Это и не обсуждали, Аэно только сказал, что чуял магию воздуха прямо перед тем, как лавина стронулась с места. Хутор, где оставили лошадей, хвала всему сущему, не пострадал, а хозяин хутора смотрел на спустившихся с горы людей, словно на телесное воплощение Стихий, не в силах уразуметь, как могли они уцелеть в едва улегшемся безумии снега. Аэно не стал ничего говорить, у него даже нечем было заплатить человеку за помощь, так что пришлось отложить это до момента, когда будет время заняться мелкими долгами. Ташэ отправился с ними — это тоже было принято без единого слова. Лошадей гнали так, что к моменту, когда показался замок Эфар-танн, с удил летели клочья пены, а бедные животные хрипели.       Не зря. Успели. Потому что на вопрос нехина, что случилось за время его отсутствия, этин Намайо довольно грубо буркнул, что ничего особенного, если не считать болезни нейхини Ниилелы. Мол, как раз вчера к обеду слегла с горячкой — а все игры и возня в снегу, неподобающие юной нейхини!       — Старшину стражи ко мне, немедленно. Всех слуг собрать в бальном зале, исполнять! Кэльх, ты можешь проверить, что с Нией? И, заодно, матушку.       — Сделаю, — глаза у Кэльха были черные, будто и не плавил снег на одной голой силе, без возможности подпитаться от живого огня. И ушел, ступая тяжело, будто стихию на Землю сменил.       Вернулся не скоро, но такой злой, что корона над встрепанными и перепутанными волосами не гасла, несмотря на усталость. Отозвал Аэно в сторону, чтобы не услышали, сквозь зубы процедил:       — Яд.       — Обе? — так же тихо спросил нехин.       — Только нейхини. Выжег. Выживет.       — Она в сознании? Говорить может?       — Нет, сейчас спит.       Аэно задумался на мгновение, тряхнул головой, скривился: от резкого движения снова всколыхнулась головная боль, словно муть на дне колодца.       — Побудь с ними, прошу. Не отходи ни на секунду. Только на тебя могу положиться. А у меня еще есть дела, не терпящие отлагательств.       — Сам будь аккуратней, слышишь, Аэно?       Ответа Кэльх ждать не стал, ушел, куда просили.       Старшина стражи уже ждал, встревоженный, но собранный, словно клинок, отточенный и смазанный, ждущий руки, что вырвет из ножен.       — Из замка никого не выпускать и не впускать до моего личного распоряжения. Пусть шестеро солдат будут готовы выехать немедленно, как только прикажу. Еще шестеро — за мной, и вас, старшина, я жду в бальном зале, как только закончите с приказами.       Аэно развернулся и зашагал туда, где, волнуясь и нервничая, ждали его слуги, собранные стражей и старшим распорядителем со всего замка. Всего их было немного: этин Намайо, его помощник, пять горничных, три прачки, истопник и его три подручных, садовник и два младших садовника, кухарка, шестеро поварят, два конюха, плотник и гувернантка нейхини. Все двадцать восемь человек разом повернулись на звук шагов нехина и стражи.       — Нехин Аэно, — этин Намайо шагнул вперед, едва завидев юношу. — Мне нужно сообщить вам кое-что.       Юноша нахмурился, жестом приказал ему выйти из зала. Раз не стал говорить при всех, значит и слышать это никому не обязательно.       — Сообщайте.       — Нехо Аирэн...       Сказать этин ничего не успел, так как с другой стороны подоспел старшина стражи, тоже начав:       — Нехин, ваш отец...       Замолчав, мужчины смерили друг друга взглядами.       — Сначала вы, этин Намайо, и поскорее, — резко, наверное, чересчур резко и потому совсем непривычно для распорядителя, приказал Аэно.       Тот почему-то уважительно кивнул.       — Нехин Аэно, нехо Аирэн перед отбытием велел мне присматривать за этной Нурсой. К сожалению, он не сказал ничего конкретного, лишь заметил, что она немного причастна к скорому отъезду нехина Айто.       — Мне он тоже оставил подобные указания, нехин. Запереть её сразу? — старшина нехорошо усмехнулся.       Этну Нурсу в замке не очень любили еще с момента появления — она совершенно не вписалась в общество слуг, все время кривя сухие губы, будто была нейхини, а то и нейхой, а все вокруг даже звания этинов не заслужили.       Аэно обдумал это предложение так быстро, как позволяло время.       — Идите за мной. Этин Велеу, не спускайте с нее глаз, если этна Нурса в самом деле замешана в том, что я подозреваю, не хотелось бы, чтобы она причинила вред кому-то еще. Идемте.       Они вернулись в зал, и солдаты, повинуясь приказу нехина, выстроили людей в одну шеренгу, растянувшись цепью за спинами слуг, длины зала вполне хватило для этого. Один из них, получив отданный шепотом приказ старшины, расположился как раз за спиной гувернантки.       Аэно вышел на середину зала, отрешаясь ото всего, вслушиваясь в текущее к нему тепло людей, большинство из которых знали его с рождения.       — Два дня назад в ата-ана Таали была убита уважаемая целительница, этна Аянхо, — его негромкий, вроде бы, голос разнесся и усилился под сводами зала, словно отдаленный раскат грома.       Люди молчали, слушая. О случившемся в горах знали многие: замок, особенно зимой, превращался в обособленный мирок, где любая новость тут же становилась известна всем, даже самому младшему поваренку, которому десять лет только этой осенью исполнилось. Людское тепло колыхалось, перетекая, меняясь. Кэльх не учил, Кэльх не рассказывал — Аэно сам понял и осознал, как именно он всегда определял настроение говорящих с ним людей. И теперь вслушивался в общее недоумение, настороженное, почти испуганное, тревожное, но пока беспредметно, просто из-за всего происходящего. Недоумение с почти пугающей его самого ноткой доверия.       — Как известно всем вам, долг нехо, а в его отсутствие — нехина — найти, если он не схвачен, и наказать виновного. Убийца не просто лишил жизни целителя, он надругался над женщиной. И исчез, практически не оставив следов. Но волею Стихий мне и этину Кэльху удалось выяснить, кто он.       Теперь Аэно вслушивался еще внимательнее, это был важный момент, один из таковых. Это было сложно: всколыхнувшиеся злость, испуг и возмущение перекрывали все. Слишком много противоречивых чувств, слишком страшная, неизвестная новость — и для тех, кто непричастен, и для тех, кто боится быть раскрытым.       — Когда же мы возвращались назад, уже нас попытались убить, — продолжил Аэно после паузы.       И все же уловил это: кислая, мерзостная нотка прорвавшейся сквозь вал иных чувств досады. Он на мгновение встретился взглядом с гувернанткой, убедился, что это именно ее чувство, и поскорее отвел глаза, чтобы не выдать себя раньше срока.       — Вчера же, едва мы с этином Кэльхом покинули замок, была отравлена нейхини Ниилела.       Накатило так, что дышать стало тяжело, а в висках застучало, таким темным, густым пламенем взвился гнев, от всех, даже от солдат и двух стоящих за спиной мужчин. Юную нейхини в замке любили: пусть она и была иногда сущим ребенком, капризным и идущим на поводу у своих желаний, но... Единственная девочка в семье, она не могла не быть любимой. Кровь от крови анн-Теалья анн-Эфар, просто еще не повзрослела.       — За то, что моя сестра будет жить, следует благодарить моего учителя, этина Кэльха. А вот того, кто пытался ее отравить, ждет воздаяние по законам Эфара и рода анн-Теалья анн-Эфар.       Согласие, тепло, радость... Страх. Страх того, кто знал законы, и знал, что случится с поднявшим руку на ребенка нехо. Именно на ребенка: до шестнадцати, до момента возможного обретения силы, закон был куда суровее.       — Эти двое действовали в сговоре, — продолжали падать в тишину камни приговора. Да, приговора — за подобное нехо или любой член его рода вправе убивать без суда. — В сговоре с врагами рода, приняв плату за то, что отпрыски нехо Аирэна будут уничтожены. Насильник и убийца, как написано в законах Эфара, будет казнен на Ступени Мааха. С того, кто посмеет хоть пальцем тронуть моих мать и сестру, еще не зная о попытке отравить нейхини Ниилелу, я поклялся снять кожу живьем. Да будет так.       — Да будет так, — раздалось сзади слитно, на два голоса: старшина стражи и распорядитель подтвердили приказ, на мгновения опередив остальных людей. Только голос этны Нурсы чуть дрогнул, да ярко пылал её страх.       Аэно вскинул руку, указывая на нее:       — Взять. В подземелье, в дальние казематы. Казнь состоится через три дня.       — Что... Да как вы!.. — визгливый голос этны ввинтился в уши. — По какому...       — Этин Велеу, солдаты готовы? Выезжаем немедленно. Убийца — неслабый маг Воздуха, он сумел спустить на нас с учителем лавину на Правом Крыле Орла, — не слушая ее воплей, сообщил старшине Аэно.       — Да, нехин, все, как вы приказали, — этин Велеу говорил это уже на ходу, спеша вслед за Аэно из зала. — Но вы уверены...       — Уверен. Магам огня подвластно то, что недоступно магам иных Стихий. Собственно, у каждой Стихии есть свои особенности. Не будь у меня уверенности, я никогда бы не приказал схватить невиновного человека.       — Да нет, нехин. Я о другом, — Аэно еще не до конца вышел из сосредоточенного состояния, поэтому уловил, как промелькнули в чувствах старшины тревога и сочувствие. — На вас лица нет, вы уверены, что справитесь сейчас с чужим магом? Может быть, позвать этина Кэльха?       — Он устал не меньше, а то и больше моего. Я сестру не лечил. И — нет, это мое дело, как нехина. Я справлюсь.       Пожалуй, скажи он такое перед тем, как обвинил и осудил Нурсу, это было бы неправдой. Но не сейчас. Сейчас в нем плескалась чужая сила, чужой гнев на посмевшего поднять руку на женщину, чужая ярость и желание справедливого возмездия. Кэльх не учил его этому, должно быть, считал пока не готовым к тому, что пламя может быть и темным, что огненный маг может собрать не только тепло людских душ. Ярость и гнев могут быть холодными, рассудочными. Но там, в зале, больше трех десятков людей пылали ими, и Аэно принял этот дар.