Глава 13
14 мая 2017 г., 04:44
Отряд из замка вынесся галопом, пламя на факелах рвалось за ними огненными шлейфами, и Аэно мимолетно даже порадовался тому, что уже темно и пришлось прихватить огонь. Он приказал спешиться у начала ремесленной слободы, не шуметь. Спугнуть преступника не хотелось, такие крысы способны ускользнуть в малейшую щель. Трое солдат шли со стороны задних дворов, трое и старшина — с Аэно.
— Нехин, вы только не убейте эту гниду, — глядя на то, как юный маг снимает с запасных факелов огонь, в его руках вытягивающийся в длинную пламенную обережь, попросил старшина.
— Нет, не убью. Я обещал старейшине Юуле, что за смерть его двоюродной сестры убийца при всем народе свои кишки шагами измерит, — отрешенно откликнулся Аэно.
В доме за закрытыми ставнями теплился очаг, неровно бился дымный огонь чужой жизни. Убийца не знал пока, что его жертвы живы и избежали уготованной им страшной участи. В дверь грохнул кулак старшины:
— Откройте, именем нехо.
За дверью воцарилась тишина, хотя до этого были слышны звуки: кто-то ходил, переставлял что-то... Воздух закрутился с тяжелым вздохом, Аэно открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить, но не успел: дверь просто смело с петель, унесло, накрывая старшину и протащив почти до самого забора. Ветер рвался из пустого проема, расшвыривая людей, но притворявшийся простым горшечником маг появился не там, он попытался выскользнуть через окно чуть в стороне. Бесшумно распахнул ставни, даже успел мягко спрыгнуть на землю, собираясь рвануть прочь. Огненная обережь спутала ему ноги, второй конец захлестнул руки, самый кончик придушил, пережав горло. Убивать Аэно не собирался, но обездвижить и дать солдатам время связать схваченного мага так, чтобы ни шевельнуться не мог, ни слова сказать — просто обязан был. А чтоб уж наверняка, влил в огненную плеть всю заемную силу без остатка. И, наверное, переборщил: убийца забился, то ли пытаясь вырваться, то ли корчась от боли, и довольно быстро обмяк. Кажется, не умер — Аэно почти не мог разобрать, будто мир подернулся пеленой. То, что прежде виделось четко, сейчас, когда заемный огонь ушел, расплылось, будто к глазам поднесли мутный кусок хрусталя.
— Вяжите его, — Аэно не сразу понял, что это его собственный голос. — Что со старшиной?
— Жив, нехин, — почти сразу отозвался кто-то.
Оказывается, времени прошло всего несколько вздохов. Солдаты, которым досталось ветром, еще только поднимались на ноги, другие, подоспевшие из-за дома, уже выполняли приказ, споро скручивая руки убийце и засовывая ему в рот кляп. Уж как пеленать магов воздуха, в Эфаре знали все.
— В дальний каземат, в подземелья. Возвращаемся... хотя, нет... — Аэно устал просто безумно, сознание так и норовило уплыть, но еще не все было сделано. — Проводите меня к градоправителю, ты и ты. Остальные — в замок.
Градоправителя поднимать с постели не пришлось, видно, кто-то из домочадцев увидел несущихся к городу от замка всадников, да и шуму убийца наделал изрядно, в ночной тишине рабочей слободки грохот воздушного взрыва разнесся далеко. Так что нехина градоправитель встретил уже одетым, на крыльце своего дома. Выслушал короткий, рублеными фразами, рассказ, пообещал, что к третьему дню Ступень Мааха будет приготовлена для казни преступников, порывался пригласить отдохнуть, но Аэно лишь устало мотнул головой и повернул коня к замку. Как доехал — помнил смутно. Кажется, с седла его снимали, как мешок с отрубями, и в комнату вели под руки двое слуг.
Когда он проснулся, в окне было светло. В комнате сидела одна из горничных, которая, завидев, что нехин открыл глаза, подхватилась и убежала, только юбки шелестнули. Аэно даже не успел ей сказать ничего, ни попросить воды, ни уточнить, который день и час. Пить хотелось жутко, еще больше — жрать. Он сел, нашарил стоящие у кровати сапоги. Успел даже найти кувшин с водой и напиться, когда дверь хлопнула, и вошел Кэльх. Выглядел огневик неважно, усталым и исхудавшим. С ним всегда так случалось от перенапряжения: скулы проступали четче, глаза западали, нос заострялся, и лицо казалось жутковатой маской.
— Полдня, — ответил он на незаданный вопрос. — Нейхини Ниилела в порядке, проснулась и требует выпустить её из постели. Нейха с ней. Те двое под надзором, заперты, ждут допроса и казни. Что касается тебя...
Аэно снова не успел ничего сказать, Кэльх шагнул вперед и отвесил ему такую затрещину, что в ушах зазвенело, а мир опасно крутанулся несколько раз.
— Это — чтобы запомнил, — сквозь звон расслышал Аэно. — Никогда не собирай темный огонь, если не знаешь, что сразу его отпустишь. Понял?
— Да, учитель, — когда перестало звенеть, ответил нехин и поклонился. — Я запомню.
— Огневик так и выгореть может, — тихо пояснил Кэльх. — Особенно ты, Аэнья.
Он осторожно притянул Аэно к себе, обнял, грея. Переживал, это понятно сразу, поэтому тепло такое рваное, тревожное. А еще его было подозрительно мало.
— Кто бы говорил, — возмущенно буркнул юноша, сцепив руки на его поясе и уткнувшись носом в плечо. — Я хотя бы отдохнул, а ты — нет.
Он постарался направить свое тепло, накинуть его на Кэльха, словно плащ, вспоминая тот день, когда огненный маг впервые появился в замке и отгородил его от отцовского гнева собой. Кажется, получилось — по крайне мере, пошатнулся Кэльх точно так же, как он тогда.
— Отдохнуть мне точно не помешает... Аэно, пока я не уснул: я связался с твоим отцом. На нехина Айто было совершено покушение, но он жив и даже не ранен. Нехо Аирэн отправился из столицы к нему.
— Что-то такое я и подозревал, — кивнул Аэно. — Спасибо, что сказал. А теперь — быстро в постель. Я пока справлюсь сам. Кровать в шаге от тебя.
Возражений, что это вообще-то кровать и комната нехина, не последовало, Кэльх вообще уснул еще в движении, прежде чем коснулся головой подушки. Только вздохнул уже во сне, обхватывая себя руками, так и замер. Аэно знал, что лучше бы ему остаться рядом и греть, но у него были обязанности, которые требовали внимания. Так что первую же горничную, что попалась ему на глаза, он отправил в свою комнату.
— Посидишь рядом, можешь вышивать или вязать, но неотлучно быть в комнате. И кресло передвинь поближе к кровати, только не разбуди.
Первым делом Аэно навестил мать и сестру. Нейха Леата уже взяла себя в руки, хотя и переживала за мужа и старшего сына не меньше, чем за дочь и младшего. Она была далека от политики и интриг Совета, нехо Аирэн старался оградить любимую жену от всей той грязи, в которой приходилось как-то барахтаться самому. Хотя все равно, полностью сделать это он был не в силах, а принятие младшим нехином Стихии Огня добавило переживаний.
Кое-как удалось заставить Ниилелу еще ненадолго остаться в постели, ради ее же блага, пришлось натащить из библиотеки книг и разрешить ей читать, сколько угодно. После же были заброшенные на время расследования и поимки преступников дела и бумаги, и с ними пришлось просидеть до самой темноты. Вернувшись в свою комнату, Аэно даже не испытал стеснения и неловкости, вспомнив о том, что в его постели спит Кэльх. Он просто разделся и упал рядом, притираясь к теплому боку, а потом и вовсе закинул на него руку, обнимая.
Неудивительно, что сны этой ночью снились самого волнительного характера, а проснулся он в сорочке, неприятно прилипшей к телу. Но даже это не заставило быстро вскочить и покинуть постель. Еще несколько минут Аэно разглядывал крепко спящего Кэльха, старательно не обращая внимания на собственную своевольную руку, нырнувшую в спутанную гриву мага и медленно, осторожно поглаживавшую его затылок. Он рассматривал оказавшиеся так близко губы огневика, шершавые и сухие на вид, в едва заметных трещинках. И сбежал, когда понял, что еще немного — и коснется их своими.
Все утро и день Аэно занимал себя любыми делами, лишь бы в голове не хватало места для праздных мыслей. Вспоминался тот осенний огненный пляс, после которого пришлось отпаивать Кэльха. Аэно тогда казалось, что он и не запомнил, как это делал, но вот поди ж ты — всплыло в памяти так отчетливо, что на языке сам по себе возник вкус бальзама и меда. Отвлек его от этих смущающих воспоминаний приход старшины замковой стражи и приглашенного из города палача. Своего в замке не было уже давно. Палач отчитался о том, что Ступень Мааха — небольшая природная терраса на полпути от Эфар-танна к городу, — расчищена и готова к казни.
— Я проверил столбы и прочее, нехин Аэно. Вы, градоправитель сказал, сами отравительницу казнить будете?
— Нет, — ответил вовсе не Аэно. Он-то как раз открыл рот, собираясь подтвердить слова, но не дал хриплый голос Кэльха.
Огневик появился на пороге, оперся плечом о дверной косяк, встрепанный, так и не переодевшийся, похоже, только встал и поспешил в кабинет нехо, где сейчас всем заправлял младший нехин.
— Ни в коем случае, — повторил Кэльх. — Нехин Аэно просто выгорит, если сделает... подобное.
Аэно закрыл рот, подумал и кивнул. Хотя это и противоречило его обещанию и даже Кодексу, но... учителю виднее. Получать оплеухи, пусть о них знали лишь они двое, было неприятно, особенно когда сам понимал, что сунулся без помощи и присмотра учителя туда, куда соваться не следовало.
После он не видел Кэльха почти до самой казни — да что там времени-то осталось, всего ночь. Аэно почти не спал, ворочался, подушка пахла огнем и чужим запахом. Это хотя бы немного успокаивало: как днем он бежал от странных мыслей об учителе, так теперь в голову лезли совсем другие.
О визге бывшей гувернантки, которая, кажется, до последнего надеялась как-то вывернуться. Выяснилось, что она внебрачный ребенок рода анн-Мальма. Того самого, к которому принадлежал и воздушник, приходившийся ей довольно запутанным родичем. Аэно не разобрался до конца, в чем дело, не стал вычерчивать генеалогическое древо, просто понял, что оба — плод гуляний на сторону нейх или нейхини рода. Вот их и... пристроили. К делу.
С гувернанткой все было просто: именно она подталкивала Айто к мысли, что огневики — монстры, именно она подсказала, к кому обратиться, чтобы добыть яд. А после, получив приказ, и сама подсыпала отравы Ниилеле. Нурса — этной Аэно её не мог назвать даже в мыслях — вызывала у него исключительно брезгливость и желание пойти и вымыться, а заодно и окна распахнуть. Её огонь коптил мелочной завистью и злобой, обидой на весь мир.
С воздушником все было иначе. Его не удалось толком допросить, по большей части он или сидел, скорчившись и забившись в угол камеры, или выл, катаясь по полу от боли. Говорил, если вообще говорил, невнятно, зато отвечал честно, когда удавалось донести суть вопроса. И всякий раз спрашивал, сколько ему осталось, твердя, что лучше смерть, чем подобная пытка. Его огонь пылал темным пламенем, бился, корчился, терзаемый чужим гневом, щедро отданным нехином.
Аэно несколько раз порывался встать, выйти из комнаты и постучать в соседнюю дверь. И всякий раз запрещал себе это: Кэльху нужно было нормально поспать, отдохнуть после всего, что выпало на его долю в эти дни. А что малолетнему дураку не спится, так это проблемы самого дурака. Аэно не представлял себе, что будет завтра там, на Ступени Мааха. Просто потому что никогда прежде не присутствовал на публичных казнях. За осмысленные годы его жизни в Эфаре никого не казнили вот так...
К утру все-таки уснул, понял это только потому, что разбудили. Будил Кэльх. Потряс, серьезно заглянул в лицо, когда Аэно заморгал, пытаясь проснуться.
— Пора. Аэно, постарайся хотя бы сам не тянуть, хорошо? Я идиот, что первым делом не научил тебя закрываться — не подумал...
— Ты думаешь, мне захочется? — Аэно даже слегка обиделся. Да и за ту оплеуху тоже, несмотря на то, что не показал, как это было обидно. — Да меня в дрожь бросает, стоит только подумать... Они же все, все придут, Кэльх! Вся ата-ана Таали, их родичи, все, кого когда-то лечила этна Аянхо. Они все будут желать ее убийце смерти. А остальные — смерти Нурсе, да чтоб помучилась подольше.
— Это будет неосознанно. Аэно, огневики никогда не ходят на такое, если не знают, что умеют закрываться полностью. Просто... Просто постарайся думать о чем-то другом. О светлом. И не ешь сейчас, только воды немного. Понял?
— Хорошо, я постараюсь. Но я должен, это тоже одна из обязанностей нехо, и мне придется туда идти и смотреть.
— Знаю. Я тоже пойду, — обожгло, почти опалило, до дрожи от чужой тревоги и сочувствия.
Резко кивнув, Кэльх вышел, оставив Аэно собираться.
От ворот замка было видно огромную толпу народа, собравшуюся у Ступени. Аэно чуть привстал на стременах, глядя, как от города спешат группки людей, торопящихся к месту казни. Стража вывела приговоренных: босых, в длиннополых серых рубахах, со скованными руками. Никто не озаботился накинуть на них хотя бы плащи, все равно их потом пришлось бы сжечь — так стоило ли портить добротные вещи, тем более, до места казни не так уж и далеко. Преступников ожидала телега, и, едва их затолкали на нее, отряд нехина двинулся вниз.
Аэно невольно обернулся: сзади ехал Кэльх, но его сейчас интересовал не учитель. Царапнуло что-то... Приговоренный воздушник улыбался. Трясся от холода и боли, и улыбался. А Нурса будто перегорела — Аэно не знал, как это, не читал даже, но почему-то решил, что именно так. Она сломалась, сидела, безучастно глядя куда-то перед собой, и даже не замечала ледяного ветра. Аэно знал: она будет кричать, пока палач будет делать свое дело. И он не хотел этого ни видеть, ни слышать. Уже сейчас он чувствовал, видел целое озеро темного пламени там, где собирались люди. Уже сейчас он чувствовал, как его сила откликается, как исходит искрами его собственный огонь. Он сжал до боли в челюстях зубы, потом заставил себя вспоминать Кэльха на Пальце Великана. Прикрыл глаза, пытаясь до мельчайших подробностей вспомнить картинку, вплоть до брошенной ветром в лицо учителю пряди волос, зацепившейся за шершавинки на губах.
Таких светлых, пропитанных ветром и огнем воспоминаний было, оказывается, не так много. Но были, и он тянул их, растягивал как мог, чтобы хватило на всю казнь. Чтобы не захлестнуло с головой, не смыло ревущим, рвущимся к небу темным пламенем, от одного ощущения которого начинало подташнивать. Беспокойство учителя, его огонь, его свет. Аэно думал об этом, как мог, стараясь одновременно не отворачиваться и не закрывать глаза. Трусость — недостойна нехина. Преступникам — казнь, по закону, по всей тяжести содеянного. Он почти справился, ничего не запомнив. Перед глазами был Кэльх, и только один раз его образ разорвал торжествующий, полный облегчения вопль умирающего воздушника.
Когда все закончилось, Аэно сумел обернуться к людям, сказать несколько слов. Как, каких — сам не знал. Что-то ободряющее, что-то, заставившее темное пламя чуть стихнуть, загореться светлее и ровнее. Как-то сумел забраться в седло, надо было ехать в замок, тут недалеко. Только сглатывал все время, борясь с тошнотой, предоставив лошади самой идти знакомой дорогой, отсчитывая про себя удары копыт: скорей бы доехать, там можно будет что-то сделать. Что-нибудь, от чего станет легче.
Почему поводья дернули на полдороге, Аэно сначала не понял, так погрузился во внутреннюю борьбу. Голос учителя, приказывающий отойти подальше, разобрал, даже с лошади слез почти сам, когда Кэльх потянул за руку. Зато потом скрутило окончательно, а он упал коленями на снег, уже не в силах сдержать подкатывающий к горлу желудок. Хорошо, что послушался, не ел ничего. Горячие руки поддерживали, отводили от лица растрепавшиеся волосы — капюшон он забыл накинуть. Потом встряхнули, Аэно расслышал:
— Зажги искру. Слышишь? Искру зажги, ну!
Собраться с силами, чтобы выполнить требование, казалось так же тяжело, как подняться без обережи на Венец Янтора. Аэно трясло, внутренности, казалось, превратились в противный, стылый, мерзкий кисель, в котором как-то нужно было отыскать огонь. Не легче, чем в болоте. Он пытался только потому, что это был приказ учителя, и его нужно было выполнить во что бы то ни стало. И когда с ладони тяжело, словно капля расплавленного металла, соскользнула искра, он почти задыхался.
Искра... Она была неправильная. Не легкая, яркая, парящая в воздухе, как раньше, нет. Темная, багровая, жадно пульсирующая, она повисла на кончиках пальцев, вытягивая последнее тепло. А потом сзади обняли, прижали, и Аэно закричал, запрокидывая голову на плечо учителю: в тело хлынул чужой огонь. Нестерпимо горячий, в первые мгновения он будто выжег все внутри, оставил только пепел, сухой и легкий. А потом под этим пеплом отыскалась искорка. Правильная искра, та, что свернулась где-то в груди махоньким, с ноготь, рысенком, и сейчас неуверенно разгоралась снова. А на пальцах пылал омерзительный даже на вид багровый шар. Огонь Кэльха прошелся по телу еще раз, не снаружи, изнутри, выметая весь пепел туда, вовне, вместе с последними сполохами багрового огня. Он жег руки, и Аэно брезгливо отбросил оскверненное пламя; оно улетело в сторону и, шипя, издохло в ближайшем сугробе. Почему-то знал: весной там не будет травы. Только черная мерзкая проплешина.
На лошадь его подсаживали, да не на свою, а к Кэльху. Сил было только прислониться к нему, снова роняя голову, слушая, как учитель объясняет встревоженным стражникам, что нехин отравился темным огнем. Он говорил что-то еще, наверное, пояснял подробнее, лошади тронулись, спеша домой, к теплым конюшням, но Аэно почти не воспринимал происходящее. Грелся огнем Кэльха, бережно отогревал снова свернувшегося клубочком рысенка, которому было неуютно и страшно.
Как ему самому.
Представить, что огонь бы не разгорелся, не отозвался, потух, оставив холод и страх...
— Тише, тише... — голос Кэльха прогнал черные мысли, его тепло тоненькой струйкой вливалось внутрь, заполняя пустоту.
Когда стало полегче, Аэно зашевелился, поняв, что лежит на боку, сжавшись, подтянув колени к груди, а со спины его обнимает Кэльх, закутав в свой плащ. Огненные перья на плаще подрагивали в такт дыханию, грели, к ним хотелось прижаться щекой, почувствовать мягкость — на сей раз это были не маховые, а чистый пух. Грел Кэльх, грел плащ, грело со всех сторон: они лежали в Учебной башне, прямо на полу, на камнях, щедро делящихся когда-то вложенной в них силой. Рядом горел очаг, тоже отдавая свое тепло.
— Знаешь, Вода и Воздух недаром вместе, — голос Кэльха был усталый, горький. — Они даже выгорают похоже. Потерявший ветер будет бродить, искать его, высовываться из окон, рваться на крышу — пока однажды не отправится в свой последний полет. Оставшийся без воды будет мучиться жаждой, стремиться окунуться, коснуться, остаться в воде, он не будет обращать внимания, даже когда кожа пойдет лохмотьями. Расстаться с водой для него смерти подобно, и однажды он утонет в умывальном тазу.
Тихо, уютно потрескивал очаг. Аэно ждал, понимая, что учитель сказал не все.
— Огонь и Земля так же схожи. Мы теряем не просто стихию — мы теряем себя. Перестав ощущать землю под ногами, нэх будет останавливаться, прислушиваться... Все чаще и чаще, все дольше и дольше, пока однажды не сделается и вовсе недвижимым, не уйдет в себя, окончательно простившись с этим миром. Огонь...
Кэльх замолчал. Прижал плотнее, так что Аэно с трудом вдохнул. Еще и потому с трудом, что учитель уткнулся ему в волосы, почти шепча на ухо:
— Огонь выгорает. Не остается ничего. Мы можем ходить, есть, пить, даже говорить что-то. Но у нас будут пустые глаза. Пустая оболочка, которая движется лишь силой привычки. Со временем она замрет, треснет и рассыплется, как пустая скорлупа... Но нэх не будет уже давно. Мы умираем, когда гаснет наш огонь.
Аэно заерзал, дождался, пока объятия Кэльха слегка ослабеют, и перевернулся, уткнулся лицом в его грудь, обнимая теперь уже сам.
— Я понял, — голос был сиплый, словно он долго-долго рыдал, пока не уснул. — Тогда, осенью... Это страшно. Я очень испугался, что твоя искра потухнет.
Никакая сила, никакие приличия и воспитание не могли сейчас заставить разжать руки и отодвинуться. И никакое осознание долга не помогало спастись от другого осознания: когда ему исполнится восемнадцать, он потеряет что-то более важное, чем свобода, чем возможность оставаться в Эфаре, жить на родной земле и видеть родных. Он потеряет человека, чье тепло стало его неотъемлемой частью. Тем больнее было понимать, что не имеет права признаваться, просить и требовать взаимности. Что остается только впитывать в себя, запоминать вот такие моменты, складывать их в шкатулку своей памяти, чтобы однажды они послужили щитом, как там, на Ступени Мааха.
Жизнь нехо долгая, и всякое может случиться. Аэно только одно понимал с непреложностью истины: он будет жить и служить Стихии ровно столько, сколько будет жить тот, кого он любит.
— Если мой Огонь погаснет, я лучше сразу прикажу сложить себе последний костер, — пробормотал он, с трудом удержавшись от продолжения.
— Ты даже этого не сможешь сделать... — Кэльх то ли не понял второго смысла фразы, то ли не захотел понимать. Зато понял другое. — Прости за тот удар. Я тоже испугался, когда увидел, что убийцу терзает темным огнем.
— Ты был в своём праве. Но вообще-то я лучше усваиваю то, что доносится до меня словами, — Аэно не мог не съязвить, отходя от переживаний.
— Слов я тебе много говорил, но некоторые лучше запомнить так. Чтобы никогда не забылись, — Кэльх завозился, сел, вынуждая Аэно разжать руки, поморщился, растирая плечо — отлежал. — Но обещаю больше к таким мерам не прибегать. Так, ладно. Тебе бы сейчас поесть и поспать еще, сколько получится. От нас теперь ничего не зависит, надо ждать вестей от нехо Аирэна.
— Хорошо, только спать я пока не хочу, — сказал Аэно и душераздирающе зевнул.
После чего был вытолкан из башни, отконвоирован на кухню, накормлен, дотащен в полуспящем виде до своей комнаты и уложен. Как именно его укладывали, раздевали и укутывали в одеяло, Аэно уже не помнил.
Первым же вопросом по пробуждении был:
— Кэльх, а это всегда так: вымотался — отсыпаться?
— Потух-разгорелся, — сидевший в кресле огневик отложил книгу. — Но вообще это просто нам сейчас так не везет, обычно полегче. Поэтому отдыхай, пока можешь.
Видно, у Кэльха был опыт в подобных делах. Потому что несколько дней — конкретно три, Аэно потом считал и не верил — все было хорошо. Можно было учиться уворачиваться от огненных перьев учителя, стараться не пожечь одежду, окунаясь в пламя, и опять вечерами просиживать в отцовском кабинете в кругу семьи. Кэльха Аэно тоже считал частью семьи, а как иначе-то?
А потом в один из вечеров Кэльх отвернулся от камина, по которому через пламя связывался с нехо Аирэном, и сообщил:
— Нас вызывают в столицу, всех четверых. Нейха, не волнуйтесь — ваш супруг особо обговорил безопасность поездки. За нами высылают Стражу Островов.
