Делай, что должно

      Дорога домой, в Эфар, была неуловимо похожа на путь в столицу, и в то же время отличалась.       Саней теперь было аж пять штук, и управляли ими не суровые бывалые воины, а совсем молодые, лет по двадцать, Стражи, смеющиеся и перекидывающиеся шуточками, ветром и облачками снега, порой затевающие гонки на радость пассажирам и не гнушающиеся по вечерам сидеть вместе со стражниками Эфар-танна. Ехали именно все вместе, нехо Аирэн не пожелал ни оставлять своих людей в чужом городе, ни отправляться своим ходом. Лошадей можно будет и потом перегнать, а вот людям Неаньял опротивел окончательно. Не было земли лучше, чем суровые горы Эфара, туда стремились их сердца.       Аэно втихомолку отсчитывал дни до праздника Перелома зимы, надеясь, что они успеют. И волновался за проспавшего практически весь путь Кэльха, который изредка приходил посидеть со Стражами и воинами замка, и то, больше не для того, чтобы послушать воинские и горские байки, а чтобы погреться и людским, и очажным теплом. Сам Аэно тоже крутился рядом с ним, старательно подпитывал своим теплом, ночевал в его комнате и в одной постели, так как нехо Аирэн всегда ночевал с супругой, Ниилела — в отдельной комнате, а стражники обычно располагались в общем зале и спали вповалку там же.       Если у кого и были какие замечания по поводу огневиков — то он держал их при себе. Ну, или ему объяснили необходимость закрыть пасть: физиономию одного водника как-то раз поутру украсил идеально круглый фингал. Хотя это украшение вполне могло быть получено им и за распущенные руки, если вознамерился прижать трактирную обслугу в темном уголке, даже если девчонка и была не против. Аэно не вдумывался и не старался разузнать. Он просто всем собой вслушивался в окружающий мир, отличая голос близких уже гор, всматривался в зубчатую линию на горизонте, легко вычленяя пятиглавый пик Янтора — Короны Эфара, Повелителя облаков, Отца ветров, как называли самую высокую вершину горного хребта горцы. Отец как-то говорил, что там, наверху, почти невозможно дышать, но зато видно едва ли не все горы. Интересно, может быть, летом удастся уговорить его сводить сына туда, напоследок? При помощи нехо и Кэльха наверх затащить наверняка получится...       Но это все были только мысли. Пока же Эфар был все ближе, и однажды утром сани остановились в том поселении, откуда они уезжали совсем недавно, а казалось — несколько лет назад. Их уже ждал отряд из замка, сурово хмурился командир стражи, вглядываясь в лица тех, кого клялся беречь и охранять. Не то, чтобы не сберег, кто б на его месте сумел отличить скоротечную простуду от отравления хитрым ядом? Нехо Аирэн так и сказал, когда старшина стражи повинно склонил перед ним голову.       Лошадей привели только для женщин, остальные шли пешком, и, что удивительно, путь занял столько же времени, как и в тот раз, когда уезжали. Горы, кажется, придавали им сил. Вскоре прошли через Иннуат, где люди, встречавшиеся на улицах, кланялись нехо, радуясь возвращению его семьи в родные края. Вышли на окраину, Аэно взглянул на замок — и аж зажмурился, пытаясь удержать вспыхнувшее внутри тепло. Он был дома.       В городе уже вовсю готовились к празднику, да и в замке тоже: отец еще с границ прислал весть, что возвращаются все, кроме старшего нехина. Так что встретили их жарко протопленные комнаты, согретая вода, чтоб искупаться с дороги, сытный обед и предпраздничная суета. Даже в Эфар-танне к Перелому украшали комнаты ветками горного стланика, перевитого лентами, ягодами белой искрянки, словно выточенными из молочно-белого хрусталя, витыми свечами. В городе из ледяных глыб, напиленных на ближайшем леднике, строили две крепости для снежной забавы. Ну, и костер, куда же без него? А еще разгораживали небольшой пятачок для бойцов, что перед тем, как запалят костер, сойдутся в ритуальном поединке, изображая первого нехо анн-Эфар и злобного горного духа, побежденного им.       Это все Аэно рассказал Кэльху, когда, приведя себя в порядок с дороги, удрали в Учебную.       — Дай угадаю... Одним из бойцов будешь ты?       — Вообще, это должен был быть отец, но он сам отказался. Сказал, что давно разучился обходиться без магии, а это не по правилам поединка. Так что да, изображать нехо анн-Эфар буду я.       — Понятно, где ты научился так прыгать, — рассмеялся Кэльх, вспомнив их первый учебный бой. — Не забывай только — после этого уже нам вдвоем идти в круг.       — Я помню. Но поединок... Это не менее важный ритуал и, наверное, столь же древний для Эфара. Когда-то здесь люди могли жить только в долинах, их поселения были крохотными, скудных каменистых земель не хватало ни для пастбищ, ни для возделывания. А выше, в горах, зеленели роскошные луга, но стоило только кому-нибудь из пастухов польститься на них и пригнать туда отару, больше его никто не видел, — Аэно снова рассказывал напевно, прикрыв глаза и рисуя словами картины давно минувших дней.       — Эти луга охранял злобный горный дух, считавший все горы, что видны с вершины Янтора, своей вотчиной. Но людям некуда было идти, их становилось все больше, хотя многие умирали с голоду. Дух же и вовсе пожелал уничтожить надоедливых смертных, принялся спускать в долины лавину за лавиной. И тогда один смелый юноша по имени Экор, что значило «горная рысь», отправился наверх, чтобы бросить вызов бессмертному духу и победить его или погибнуть. Он не зря носил свое имя: силой и выносливостью он мог соперничать с дикими рысями, его охотничий нож был так же остер, как клыки и когти хищников, а защитить свою семью и людей Эфара он жаждал с той же силой, с которой рысь охраняет свое логово. И вот, на тогда еще безымянном перевале, они встретились. Сперва дух посмеялся над человеком, но юноша бросил ему вызов, и просто прихлопнуть его, словно надоедливую муху, дитя Стихии уже не могло. И они сошлись в поединке, длившемся до первой звезды. Экор очень устал, он был не раз ранен, но все же изловчился и повалил духа на снег, приставив к его горлу свой нож. И тот признал себя побежденным, одарил юношу силой повелевать ветрами, а сам от стыда, что проиграл всего лишь смертному, покинул Эфар.       Легенда отзвучала, оставив неуловимое ощущение свежего ветра, внезапно уместного здесь, в тепле прогретой Огнем башни.       — Напомни как-нибудь рассказать тебе об огненных горах и крови земли, рысенок, — попросил Кэльх. — А пока идем, надо найти тебе что-нибудь, что и надеть не стыдно, и спалить не жалко.       — Думаешь, и в этот раз Эфар потребует от нас отдать ему все? — Аэно чуть покраснел, но задорно улыбнулся.       — Надеюсь, что нет, и ты наконец узнаешь, как это — нормальный танец. Ну, пошли?                     Иннуат даже издали, от замка, даже в ярком солнечном свете самого короткого зимнего дня сиял и лучился человеческим теплом и радостью. Аэно всегда любил приходить в город на этот праздник, но еще прошлой зимой он не чувствовал всего, что чувствовал сейчас. В этот раз вместе с ним шли не только отец, но и матушка, и сестра, и еще многие из замка, радуясь тому, что нехо анн-Теалья анн-Эфар изменил свое мнение по поводу «праздников для простолюдинов».       Шел рядом и Кэльх, в своем любимом плаще, под которым скрывался праздничный горский наряд; уж на это Аэно его смог уговорить. Летели по ветру ленты в волосах отца — тот даже в самый лютый мороз ходил с непокрытой головой. Звонко смеялась Ниилела, цепляясь за руку матери, предвкушая и даже немножко боясь праздника. Все было как во сне, и Аэно украдкой ущипнул себя за запястье — ну не верилось, не верилось, что может быть так, настолько правильно и хорошо. А пылающий светлым огнем город был все ближе, и казалось, что языки пламени тянутся навстречу, приветствуя нехо с семьей.       Их встретили у самых городских ворот, хотя стены как таковой у Иннуата не было, только сложенные из плоских камней ограды у каждого дома для защиты огорода или сада от зверья. Но главная улица начиналась от ворот с гербом рода, вмурованных прямо в стены первых домов. Аэно не помнил их закрытыми, летом у самых створок росла трава, на которой в жаркие деньки отдыхала городская стража.       И встретили их не просто так: градоправитель с поклоном поднес нехо широкую чашу из цельного куска халцедона, до краев полную квасом из меда и сушеных ягод. Нехо Аирэн отпил глоток и передал чашу Аэно. Юный нехин принял ее, осушив до половины.       Немного дальше, у первого перекрестка, их встретил старейшина пекарей, протянул еще горячую лепешку с салом. И вновь нехо лишь отщипнул край, передав подношение сыну. Аэно, который специально постился со вчерашнего вечера, с аппетитом умял половину.       У следующего перекрестка несколько старух протянули им миску с высушенными кусочками фруктов. Идя дальше, после того, как и их подношение было принято и разделено, Аэно пояснил шепотом для Кэльха:       — Это тоже традиция. Экора на битву собирало все его селение, каждый принес то, что было в его доме. Кто-то — лепешку, кто-то — напиток из бережно сохраненных на зиму ягод, кто-то — кусок мяса из скудной охотничьей добычи. Воин, идущий в смертельный бой за других, должен быть сыт и силен.       От улыбки Кэльха, кивнувшего в ответ, сил точно прибавилось. К Ратушной площади Аэно был еще и сыт по горло, так что следовало немного подвигаться, прежде чем выходить «на битву». Затем и строились ледяные городки, а у домов чуть в стороне от площади заливался каток. Коньки нехину и нейхини поднес местный кузнец, пробасил, что это подарок. Ниилела аж взвизгнула от счастья, тут же устроилась на первом попавшемся крыльце прилаживать полозья к сапожкам хитроумными ремешками. Аэно дождался ее, помог затянуть пряжки потуже и потянул на лед, поддерживая впервые стоящую на коньках сестренку. Посреди площади возводили костер, рядом играли музыканты, и все желающие грелись танцами. Кроме них можно было согреться еще и горячим питьем — медовым травяным взваром или подогретым вином. Хотя на вино люди старались не налегать, будет еще время.       Следя за сестрой, Аэно нет-нет, да поглядывал на площадь. Понятно, что без него на угли Кэльх не пойдет, дело было в другом. Огневик тоже развлекался, как умел: то запускал сразу десяток огненных птиц высоко в небо, то показывал, как танцуют у него на родине. Взял, оделся в перья — и по освобожденному людьми месту будто еще одна пламенная птица закружилась, распахивая крылья.       — Ой, Ния, смотри! — Аэно даже остановился на миг: рядом с огненной птицей возник снежный вихрь, в котором то и дело мелькали серебряные и голубые ленты.       Отец не удержался, решил показать, что тоже чего-то стоит. И, кажется, он не забыл собственной юности, потому что плясал, взмахивая широкими рукавами одеяний, словно заправский горец.       — Ух ты! — восхитилась Ниилела, забыв даже про новенькие коньки.       Две птицы, белая и рыжая, сошлись, умудряясь кружить в одном танце, не касаясь друг друга Стихиями-крыльями. И разлетелись в стороны под восторженные вопли людей, которые давно забыли, что маги могут не только властвовать, сидя в высоких башнях, но и вот так веселить народ. Аэно же молил Стихии только об одном: чтоб никому из горожан не пришло в голову попросить отца и учителя возглавить снежную битву на городках. Не сейчас, когда только-только закрылись раны, нанесенные войной. Обошлось, на городках детвора играла сама, устроив настоящее снежное побоище, в котором ни проигравшего, ни победителя не было. А день стремительно катился к вечеру, и ему пришлось, сняв коньки, идти к огороженному белыми лентами и гирляндами из того же стланика и искрянки кругу. Народ постепенно собирался вокруг, раздаваясь пошире, чтобы всем было возможно увидеть «великую битву», подростки так и вовсе забирались на крыши домов. С другой стороны к кругу вышел облаченный в белые меха горец.       Переступив ленту и скинув на снег подбитую рысьим мехом куртку, Аэно остался в шерстяной рубахе и стеганой уне. Набрал в грудь побольше воздуха и запел первую песнь — просьбу оставить людей в покое. Кэльх, скорее всего, мало что понимал в ней, ну так легенду Аэно ему затем и пересказывал. Горец-дух, рассмеявшись рокочущим басом, запел в ответ хулительную песнь. Аэно воздел к небу руки, выхватив из ножен длинный, чуть изогнутый охотничий нож, призывая в свидетели Стихии и бросая духу вызов. И, едва отзвучали последние слова, они прыгнули друг к другу, сшибаясь в высоком прыжке, лезвия высекли острые искры. Это не был поединок в прямом смысле слова, это был почти танец, почти полет. Те же прыжки, перекаты, выпады, сбивающееся и хрипнущее дыхание, овивающие руки и грудь Аэно алые ленточки: горец умудрялся доставать их из-за отворотов своей меховой куртки незаметно, так, что зрителям казалось — это впрямь кровь вскипает на ранах их героя. И над площадью вскоре гремело слаженно, хором, придавая юному огневику сил:       — Экор! Экор! А-э-нья!       Где-то в этом хоре звенел тоненький голосок Ниилелы, вплетались голоса отца с матерью, резким говором отзывался голос Кэльха, тоже болевшего за героя.       Аэно припал на одно колено, дух навис над ним — и юноша взвился в последнем прыжке, перехватывая его, перекатываясь, оказываясь сверху. Лезвие его ножа упиралось в меховой ворот куртки горца. Голос Аэно хрипел и срывался, как и голос духа, в последней песне. Дух, поднявшись со снега, скинул с себя куртку, накидывая ее на плечи победителя, закрыл лицо руками и вышел из круга, где тотчас превратился в смешливого молодого парня, словно сбросил маску.       К нему бросились, поздравляя, обнимая, радуясь хорошему бою — почти так же, как устремились к Аэно, даже удивительно, что вышло почти поровну. Бывшие противники немедленно обнялись, хлопая друг друга по плечам. Это в самом деле был хороший поединок, наверное, самый зрелищный и в то же время самый трудный за всю жизнь Аэно. Никогда еще он не вкладывал в него всю душу, никогда прежде не воспринимал эту историю так остро. Должно быть, всему виной было то, что очень уж полно он ощутил поддержку людей, то, как вливаются в него их силы, их огонь.       Он обернулся и чуть не зажмурился. Показалось: рядом спустившееся с неба солнце.       — Это было красиво, — сообщило солнце голосом Кэльха. Набравшийся огня маг пылал так, что глядеть было больно.       — Спасибо. А теперь будет еще красивее, — Аэно не отводил глаз, не мог этого сделать: слишком захватывающим было зрелище огневика в полной силе.       Тогда, в Круге Родов, когда Кэльх призвал Чистый Огонь, было страшно, сейчас... Сейчас это было прекрасно. На миг нехин задумался: а каким его видит Кэльх? Но потом отбросил эту мысль: пришло время зажигать костер Перелома зимы.       Кремни, совсем уже хрупкие, все-таки не переломились в пальцах, хотя ударил со всей силы, стремясь добыть искр. Костер вспыхнул сразу, с первой попытки, взвился до небес, обдавая жаром — Аэно не отступил от пламени, да то и не тронуло его. Только поманило, ласково и мягко, совсем не как в прошлые разы.       Прогорал костер стремительно, но никто не роптал: все ждали иного действа, которое должно было последовать за этим. Рядом с костром расстелили медвежью шкуру, чтобы оба танцора могли раздеться и не слишком заморозить ноги, идя к костру по снегу босиком.       Подошедший Кэльх мысленно улыбнулся, но не стал развеивать заблуждение людей. Сейчас он бы и голышом не замерз, как и Аэно. Сила, чужая сила распирала изнутри, растекалась во все стороны — попробуй удержать, когда чувствуешь себя переполненным кувшином с пьянящим вином. Он скинул плащ, на котором только-только гасли перья, присел, снимая сапоги. Рядом сосредоточенно стягивал уну Аэно, тоже собравший вдосталь силы. От этого его огонь торчал во все стороны, будто взъерошенная шерсть, и Кэльх не удержался, провел по языкам пламени и по волосам, вытаскивая из них заколку. Рысь, как есть — рысь. Рысенок... Кинул заколку на шкуру, поднялся, протягивая руку.       — Идем.       Они так и шагнули на рдеющие в темноте угли, еще выбрасывающие синеватые язычки огня и рои ярких золотых и алых искр. Вдвоем, не разнимая рук, пылая одним пламенем, сейчас, кажется, ясно видимым даже обычным людям. Что уж говорить о магах: нехо Аирэн замер в своем кресле, застыл, запоминая это зрелище.       Замерли все, затаив дыхание: огневики просто стояли посреди кострового круга, лицом к лицу, глядя друг на друга. А потом резко прянули в стороны, и танец, вечный танец Перелома начался. Кажется, его и нельзя было плясать в одиночестве, как нельзя было представить только лишь Экора или одинокого горного духа. Здесь тоже нужны были две грани, две половинки, складывающиеся в одно целое, даже если между ними с добрый десяток шагов.       Шаг за шагом, по кругу, повторяя движения друг друга, вплетая в них каждый раз что-то новое, свое, меняясь и подстраиваясь, изменяя и все ускоряя темп. По кругу, по спирали, шаг за шагом, к Перелому, к кульминации, к тому моменту, когда все отгоревшее останется в прошлом, а впереди — только светлые, озаренные пламенем лица, только поднимающийся во весь рост нехо, к которому идут уже по пеплу, по-прежнему полные огня, смеющиеся, ни капли не уставшие.       Эфар забрал свое, щедрой рукой наградив делящихся силой — казалось, сами горы вздохнули, посылая незримую волну тепла собравшимся этой ночью людям.       — Айэ, эфараан! — разнесся над притихшей площадью голос нехо. — Празднуйте, люди, грядет весна!       — Айэ, нехэи* анн-Теалья анн-Эфар! Айэ, нэх Кэльх! — многоголосый хор стал ему ответом, всем им — и нейхе, и Аэно с Ниилелой, и Кэльху, как и глубокий поклон. Словно трава кланялась ласковому ветру и яркому солнцу.       После такого кружилась голова: от плещущейся внутри силы, от радости, от восторга, которому еще надо было найти выход. Именно поэтому Кэльх утащил Аэно с праздника, едва они оделись и немного пообщались с людьми.       Первый танец — нормальный танец, а не то болезненное безумие, что было до этого — порой заставлял молодых огневиков творить незнамо что, будто пьяных. Дать Аэно как-нибудь опозориться, да еще и перед всем городом, Кэльх не собирался, поэтому чуть ли не пинками погнал его в замок, да не на кухню, где праздновали оставшиеся там слуги, и не в комнаты, а в башню, где можно было не бояться спонтанных выплесков силы.       — Все, все, садись и приходи в себя. Аэно?       Юноша буквально рухнул на подушку рядом с ним, обхватил так, что чуть не затрещали ребра, уткнулся в пропахшую огнем рубаху лицом, горячо и рвано дыша в ворот. Пальцы его безотчетно двигались, словно гладили, то сжимаясь на ткани, то расслабляясь. Так котята делают, иногда и взрослые коты.       — Приходи в себя, рысенок. Поговори со мной. Понравилось хоть?       — Очень... Это было... это как... сон, сказка! — Аэно притерся еще ближе, если б не помнил о приличиях, даже сейчас, — вообще бы на колени забрался, чтоб всем телом прижаться к тому, с кем сроднился в эту ночь самой внутренней сутью, Стихией.       — Еще скажи — легенда, — пошутил Кэльх, оставшейся свободной рукой шаря по соседней ступеньке. — Только в легендах обычно забывают, как трудно потом привести себя в порядок. Займи руки гребнем, заодно и успокоишься?       Гребень он принес в башню заранее, знал, что так будет. И знал, что Аэно действительно успокаивает расчесывание длинных волос, почти как медитация. Нет, наверное, даже лучше медитации.       Аэно нехотя отодвинулся, но учитель был прав, лучше поскорее взять себя в руки. Хотя тут и вовсе еще вопрос был — успокоит ли его сегодня действо, которое приносило в обычные дни неописуемое наслаждение. Тогда удавалось его скрывать, щеки с внутренней стороны потом болели, искусанные, приходилось лечить медом. Но гребень послушно взял и устроился за спиной Кэльха, на ступеньку выше, почти касаясь коленями его спины. Мог бы и рядом примоститься, ширины ступени хватало, но он боялся, что тогда уж точно натворит непоправимого. И руки, пальцы дрожали от желания просто запустить их во встрепанный ветром шелк, разбирать не костяными зубчиками гребня, а вручную, каждую прядку выгладить, прочувствовать.       Он крепко прикусил губу и занялся расчесыванием, стараясь сдерживать дыхание. Сам был встрепан не меньше, наверняка, учитель предложит и его расчесать. И вот тогда-то придется в самом деле туго. Сбежать, что ли? Вода в умывальной ледяная, самое оно, чтоб утишить жар, так и прокатывающийся по жилам.       — Спать сейчас не пойдешь, не уснешь, — будто откликнулся на его мысли Кэльх. — Тебе лучше сейчас здесь посидеть, а то пожар устроишь, гаси его потом.       — Я только... — голос дрогнул, сорвался на хрип, Аэно снова куснул себя за щеку и кашлянул. — Я только искупаться хотел.       — Ледяной водой? — скептически отозвался Кэльх. — После пляски? С горячкой слечь решил, что ли? До завтра потерпишь, тогда и воду нагреют, нормально ополоснешься.       — Мне сейчас только такая и поможет, — совсем шепотом отозвался нехин.       Дошло до огневика быстро, он тяжело вздохнул, опустил плечи, сгорбившись.       — Аэно, слушай, я давно откладывал этот разговор... Мне придется идти к твоему отцу, потому что если сам тебя в «веселый дом» отведу, будет грандиозный скандал. Я все понимаю, но если уж тебе настолько не хватает собственных рук — так просто нельзя! Выгоришь же...       — А? — от удивления у Аэно даже возбуждение пригасло, и словам про «веселый дом» он не удивился и не оскорбился на них, хотя предложение было то еще: ему, нехину, предлагали сходить к шлюхам. Неосуществимое, к тому же — не было в Иннуате такого. Это вообще надо было до Кьяллана ехать, в долину Майтан, где виноградники и большой, не чета Иннуату, город. А что значит «рук не хватает» — он не понял. Как это? Себя самому, что ли?..       — Что «а»? — Кэльх все-таки обернулся.       — А как это? Ну, то есть, это же нельзя — себя... руками... — Аэно готов был провалиться, вот ступеньку собой проплавить — и до самого основания башни лететь, как ком горячего олова.       Несколько мгновений Кэльх глядел на него с тем же чуть смущенно-решительным выражением, что и раньше. Потом глаза расширились, потемнели, то ли от гнева, то ли от удивления, губы сжались в тонкую полоску.       — Твою... Да что б их!.. Воздушники! Как?!       — А? — опять не понял его Аэно, самому стало неловко и смешно: заладил одно только «А?» да «А?». — Что — как?       — Как у них столько детей получается?! Каждый раз — ребенок, что ли? Или ветром наносит? — Кэльх схватился за голову. — Да чтоб их всех до углей выжгло! Аэно, ты — огневик! Возьми этот свой Кодекс, или где там вся эта дурь написана, сверни его в трубочку и... сожги! В смысле, забудь обо всем этом бреде!       Аэно пару секунд растерянно смотрел на него, потом как-то очень бережно взял за запястья, потянул, вынуждая отнять руки от едва расчесанных волос.       — А у вас не так? Ну, да, верно все, супруги ложатся в постель, чтобы зачать дитя. Столько раз, сколько потребуется для этого. В длинных сорочках, ну, специальных таких, с дырочками, чтоб не коснуться чужого тела, не причинить лишнее неудобство. Это ведь в самом деле неудобно: касаясь другого мага воздуха, ты путаешь его ветра. Только если любят друг друга, или если один супруг маг, а второй нет, ветра не спутаются, и можно даже обнять, как отец матушку обнимает.       — Огонь — это огонь, какие для него могут быть преграды? — еще слегка нервно откликнулся Кэльх, с трудом подавив смешок — видно, представил эти самые сорочки. — И у земляных таких проблем нет, а уж водникам сами Стихии велели сливаться в одно... Аэно, не красней, ничего такого в этом нет. Просто выкинь действительно из головы воздушную дурь, она тебе только навредит. Помнишь, что я тебе сказал в первый день?       — Мы — другие... Да, помню. Но все равно не умею я, — Аэно снова заполыхал румянцем. — И «веселого дома» в Иннуате нет, да я и не пошел бы туда, стыдно...       — Вообще-то я о том, что «если тебе что-то хочется, но ты не знаешь, можно ли это — спроси меня», — процитировал Кэльх. — Успокойся, Аэно, никуда я тебя не потащу. А умение... Поверь, уж этому научишься быстро! Главное не переусердствуй потом. И хватит уже вспыхивать от любого моего слова, как ты в Темных землях-то будешь?       — Не знаю. Вообще не представляю, как я там буду... — голос с каждым словом все понижался, падал до чуть слышного, почти одними губами, сказанного: — ...без тебя...       — Аэно... — получилось больше похоже на длинный выдох. Кэльх пересел на ступеньку выше, обнял его, чуть покачиваясь, успокаивая. — Рысенок-Аэнья... Успокойся. Никто тебя в клетку не запрет и тяжелый ошейник на шею не повесит.       Рубаха на плече как-то странно прилипла к коже. Аэно тихо-тихо дышал, только сердце колотилось так сильно, что в ладонь отдавались частые удары.       — Тише, Аэнья, тише... — Кэльх гладил по спутанным волосам, проводя рукой с нажимом, чтобы почувствовал, понял. — Я не знаю, как повернется. Просто не знаю, что потребует от тебя и от меня наш долг. Но если смогу — буду хотя бы навещать.       — Не надо, — Аэно отстранился, глянул покрасневшими глазами в мокрых ресницах, но повторил твердо: — Не надо. Будет только хуже обоим. Прости, — поднялся и пошел к двери, прямой и строгий.       — Это ты меня прости, — тихо донеслось вслед.