Делай, что должно

      Аэно смотрел на распускающиеся в белую кипень сады Иннуата и не мог поверить в то, что через три дня ему исполняется восемнадцать. Год пролетел так быстро, что он сейчас мог отметить его лишь по самым ярким вешкам, не все из которых были счастливыми или хотя бы радостными.       Весенняя медовая ярмарка — и этна Каано подносит сына, просит дать ему имя. То, настоящее, которое он будет носить во взрослой жизни. Это ведь все равно что прочертить человеческую судьбу. И он называет мальчика «Кэлэх» — «Счастье». Да, имя так похоже на имя учителя, только вот понимает он это гораздо позже, отплясав в огненном кругу.       Через полтора месяца на Кэльха нападает кто-то... Они так и не смогли дознаться, кто и почему — напавшего огневик сжег до хрупких угольков, и у него было веское оправдание: рядом стояли Аэно и вышедшая подышать свежим воздухом нейха Леата. Даже нехо Аирэн, взявшийся за расследование, не смог ничего обнаружить. Будто преступник возник из ниоткуда. Ох, как же это бесило отца! Но пришлось отступиться: он маг, но все же не чудотворец и не воплощенная Стихия.       Осенняя ярмарка — и рождение Аленто. Круг тогда полыхал во время их танца так, что люди глаза закрывали: Эфар приветствовал нового огненного. Не было в этом никаких сомнений, ничуть, ни на комариный носик: глазенки у брата были цвета самого чистого янтаря в мире.       Перелом года. Он прощался с Эфаром тогда, в последний раз выходя на ритуальный поединок с «горным духом», вкладывал в танец всего себя. А после в его руках даже не переломились — песком рассыпались старые кремни, выдав последние свои искры. Он нашел новые, специально ведь ходил к Орлу, где можно было отыскать такие камни, долго перебирал, пока не нашел идеально легшие в руку. Случайно — словно кто-то подсунул под ладонь оба, острые, как бритвы. Они напитались и его кровью, и его силой, так что прослужат еще не одному поколению нехо и нехинов Эфар-танна.       Город в утренней дымке был прекрасен, видимый со стены замка, словно на ладони. Аэно вдохнул чистый воздух полной грудью, вдохнул до боли за реберной клеткой. Запах цветущих деревьев доносился и сюда, воздух казался сказочным цветочным вином, которое пить — и не напиться никогда. Три дня... только три дня ему это вино пить и осталось. Уходить со стены не хотелось, но что-то потянуло назад. Он спустился во двор, пересек его и медленно зашагал по гулким коридорам, словно впервые в жизни рассматривая древние гобелены и мозаики. Трогал кончиками пальцев отзывающиеся теплом стены. Может, он и мало напитал замок тогда, в семнадцать, но потом, когда родился брат, постарался добавить еще немного. Пусть ему будет всегда уютно дома.       Он поднялся к себе, но прошел мимо своей комнаты, заметив, что дверь Кэльха приоткрыта. И растерянно замер на пороге, разглядывая обезличевшее помещение. Ровненько, без единой морщинки, застеленная постель, погасший и пустой камин, ни одной вещи, что напоминала бы о том, что здесь два года прожил огненный маг. Как, куда, зачем — все эти мысли разом промелькнули в голове, упав куда-то в пустоту. Она воцарилась внутри, такая же потухшая и безликая, как опустевшая комната.       Оставив дверь распахнутой, Аэно рванул туда, где единственно мог быть Кэльх — в Учебную. И действительно нашел огневика там, сидящего, подперев подбородок сцепленными руками. Тот разглядывал сложенный в центре башни очаг, поднял голову, услышав приближающийся топот. Поглядел — и снова отвернулся, нервно поправив перекинутую через плечо дорожную сумку. Ту самую, с которой пришел в замок два года назад.       Аэно замер в проеме двери, вцепившись в косяки руками до боли.       — Ты же... — закусил губу, чтоб не завыть раненым зверем, отдышаться, переждать, пока сможет говорить хотя бы как-то. — Ты же обещал остаться, пока за мной не приедут!       — Я обещал сделать все, что должен, — странно бесцветным голосом отозвался Кэльх. — Три дня. Я должен уехать за три дня до твоего восемнадцатилетия.       — Почему?! — вскрикнул и оборвал сам себя, отцепился, открывая путь, вжался в стену плечом, виском. — Не отвечай, я понимаю.       Слова обдирали горло, как битый хрусталь.       — Делай, что должно.       — Делай, что должно, — согласием, с болью, со странной тоской — будто отражением его собственной. — Аэно...       Что бы ни хотел сказать Кэльх, он оборвал себя. С трудом, прикусив губу до крови, тоже странным отражением. Вздрогнул недоуменно, утер подбородок, поглядел на руку.       — Мне пора.       — Пора, — эхом отозвался юный нехин, не шелохнувшись.       Кэльху пришлось пройти мимо, почти коснувшись краем плаща его руки. Он спустился вниз, во двор, когда в башне закричала от неизбывной тоски и боли огненная рысь.                     От вымученной улыбки сводило скулы, а во рту было горько и солоно от крови — иначе сдержать себя не получалось. Два дня полубреда, когда желание было только одно: взять коня и скакать следом. Справился. Улыбался, встречая посланников жениха, стоя рядом с отцом. Вместе с провожатыми приехал и брат, случайно встретились на пути, так вышло. Аэно улыбался и ему, хотя едва скользнул взглядом. Заметил отстраненно, что Айто повзрослел, стал еще больше похож на отца. Брат так же почти равнодушно глянул и прошел мимо, поздоровавшись с нехо.       Незнакомцы Аэно интересовали еще меньше. Трое воинов в странной форме, все при мечах, пожилой земляной и молодой, едва ли не ровесник Аэно, огневик. Они представились, но он не запомнил имен, только кивал, когда вроде бы требовалось. Потом появилась возможность уйти, и он ушел.       Пришлось явиться на обед, на ужин, и он даже заставил себя подчистую съесть все, что было в тарелках. Он не должен был показывать, что что-то не так. Насколько уж хорошо получалось... Аэно не знал. Почти все время он проводил в Учебной, делая вид, что тренируется. Возможно, именно так воспринимали его посиделки с Урушем не знающие ничего об огневиках.       К вечеру заглянул Айто. Не стал ничего спрашивать, вообще ни слова не сказал, только сел до странности близко — на нижнюю ступеньку лестницы, буквально в трех шагах. Сидел так какое-то время, наверное, сколько хватило сил, лучился тихим теплом. И уже на пороге обернулся, тихо сказал:       — Я пригляжу. И за Аленто. Не волнуйся хотя бы об этом.       На следующий день, уезжая, Аэно улыбался. И делал это так искренне, как мог, чтобы никто не заподозрил, что внутри него стальными когтями рвет душу в клочья боль. Поцеловал мать, сестру и Аленто, поклонился брату и отцу, птицей взлетел в седло. С собой он увозил совсем немногое. Все равно вся его одежда будет не к месту там, в Ташертисе, ему придется носить родовые цвета супруга, а никак не привычные серебро и лазурь. Хотя в седельных вьюках был припрятан парадный костюм в родовых цветах, его он наденет перед тем, как предстать перед будущим мужем. Пока же на нем была неброская дорожная одежда, любимая уна и куртка. Уходя из своей комнаты, он хотел оставить там и браслет, подаренный Кэльхом. Но... не смог. Кожаная плетенка с подвесками пряталась под манжетой куртки.       Ехали молча, с ним никто не порывался заговаривать. Наверное, уважали право попрощаться с домом и землей. С замком, с городом, с людьми, которые останавливались и смотрели вслед всадникам.       В прошлом году день рождения Аэно отмечали все, и в замке, и в городе. В этот же день не звучало ни смеха, ни поздравлений, даже подарков никаких не было, только эти долгие тревожные взгляды и тарелка с пирожками, появившаяся с утра около кровати, прощальный привет от этны Лааны. Он давился слезами, но съел один — сладкий, медово-ягодный. Остальные спрятал в дорожную сумку. Сейчас слез уже не осталось, только временами подкатывал к горлу соленый ком, но он держал лицо и улыбался тем, кто провожал его. Улыбался Эфару.       Путь им предстоял неблизкий, следовало пересечь несколько долин, подняться к перевалу Экора, чтобы, пройдя его, оказаться на другой стороне горной гряды. На Темных землях, в Ташертисе. Но до этого было еще дня два, не меньше. И неизвестно сколько пути там. Пути, который придется проделать с чужими людьми, перед которыми нужно держать лицо.       Аэно держал. Даже вечером, когда остановились в Лельяне, в крошечном трактире — держал, сумев не уйти сразу наверх, а сидеть за столом. Столы тут были маленькие, на четверых, так что воины отсели за один, а он с двумя нэх устроился за другим. Земляной — Аэно даже вспомнил его имя, нэх Кэддок — молчал, прихлебывая свой квас, зато огневик трещал за троих.       Он действительно был очень молод, поэтому отчаянно пытался казаться старше: щегольски запахивал плащ, сколотый брошью с крупным рыжеватым камнем, нацепил на запястья сразу по несколько тонких чеканных браслетов и отрастил жиденькую бородку клинышком, к которой то и дело тянулся, если руки не были заняты кружкой.       — Все эти договорные браки — блажь сплошная, как будто нельзя просто усыновить детей, — заявил он, когда монолог про красоту гор был закончен. — Вот тебе оно вообще надо, нэх Аэно?       Аэно промолчал, глядя на него в упор, так, что огневик не выдержал взгляда и опустил глаза в кружку. Молчал и нэх Кэддок, только почему-то усмехался.       — Вот и говорю — не надо, — наконец пробурчал огневик. — И вообще, я бы взял да и послал все в Бездну. Огнем хоть управлять умеешь?       — Умею, — холодно уронил Аэно, едва разжав губы.       Он сейчас был очень похож на своего отца в не самом добром расположении духа. Только что ветра вокруг не плясали и не свистели, как клинки удэши.       — Свечку зажечь, все такое? — огневик хмыкнул. — Только не хвались, что едва приняв силу, побежал на угли, как какой Солнечный. В общем, я к чему... Я бы на твоем месте послал все — и рванул, куда глаза глядят! Нэх везде место найдется!       — Крэш, — тихим рокотом прозвучал голос нэх Кэддока. И как только такой голос в не особо большом, приземистом теле помешался. — Еще немного — и твоим прозвищем будет Длинный Язык.       — Да ну вас! — искренне обиделся тот.       А Аэно рассмеялся, так же холодно, как и говорил, кивнул:       — Я запомню это прозвище, нэх Кэддок.       На это огневик грохнул кружкой об стол и, порывисто встав, вышел вон. По сравнению со спокойным, сдержанным Кэльхом... Да не выдерживал он никакого сравнения, горел вкривь и вкось, совсем не умея держать себя в руках и не понимая окружающих.       Хмыкнув, Аэно зажег на ладони яростное, почти белое пламя, опомнился, утишил его, превращая в крохотного рысенка, и отпустил на стол. Уруш тут же любопытно ткнулся носом в кусочек копченого мяса, положенный перед ним Аэно, улегся и обнял подношение лапками. От мяса вскоре остался только уголек, не давший даже дыма.       — Куда мы едем, нэх Кэддок? — Аэно пальцем поглаживал спинку довольного рысенка — это приносило успокоение. Еще больше его принес бы Уруш, на которого можно было лечь и зарыться в огненную шерсть, но за неимением такой возможности, приходилось довольствоваться малым.       — В земли рода Крови Земли. Тебе разве не говорили? — удивленно взглянул поверх кружки земляной, и бровью не поведший на столь явное проявление силы неприлично молодого огневика.       — Нет. Я не знаю даже имени моего жениха.       — Нэх Чемс Кровь Земли. Неплохой, в сущности, человек, — из уст нэха Кэддока это звучало весомо, чувствовалось, что тому же Крэшу такого определения в ближайшее время не видать. А возможно, и никогда.       Аэно словно наяву услышал негромкий размеренный голос, в который вплеталось потрескивание пламени в очаге Учебной башни: «В самом начале войны Темных и Светлых отряд последних захватил в плен трех молодых нэх из Огненных — двух братьев, старшего и младшего, и среднюю — сестру. История не сохранила, что им было нужно узнать, но старшина отряда приказал пытать нэх, пока не расскажут все, что знают. Первым умер старший огневик, не сказав ни слова, и смерть его была страшной. Следующей стала сестра».       Он помнил, как озлился на этих словах, и вовсе не на возможный поклеп на Светлых — нет, на то, что те посмели тронуть женщину, война там или не война.       «Ее мучили на глазах у младшего брата, и, когда она, наконец, умерла, так же, как старший, не промолвив и слова, никакие путы и заклятья не сумели сдержать силу юного нэх. Он поднял вулкан, дозвавшись до самой Крови Земли — огненной лавы. В ней упокоились тела его родных, она же пожрала насильников и убийц, и тогда юноша поклялся, что, раз эта земля приняла его кровь, ему ее и защищать, отныне и до веку, не жалея той крови, что течет в его жилах. Он взял себе прозвище — Кровь Земли, а пошедший от него род, до сих пор владеющий тем майоратом, принял его родовым именем».       Аэно прикрыл глаза, кивнул:       — Если он похож на своего предка, возможно.       — О том не мне судить, — нэх Кэддок отставил опустевшую кружку. — Идем спать, завтра постараемся успеть перебраться через перевал. Не нравятся мне горы, опять по весне ворочаются.       — Перевал Экора всегда неспокоен, — пожал плечами Аэно, поднимая Уруша на ладони и пряча-гася его у сердца. — Доброй ночи, нэх Кэддок.       — И тебе, нэх, и тебе...       Привычно-туманное утро Аэно встретил на крыльце трактира, глядя, как разгорается пурпуром, алым, золотом туман, как оседает он на зелень алмазными каплями. Отсюда все еще прекрасно виден был пятиглавый Отец Ветра, и Аэно, повернувшись в сторону его золотой короны, шепнул привычное:       — Айэ, Эфар.       После Лельяна пошли только ата-ана и крохотные хутора, вскоре исчезли и они: дорога запетляла между серо-белых скальных клыков, потом и вовсе принялась карабкаться вверх, выше и выше, к седловине перевала. Где-то здесь, среди разнотравных уступчатых террас, прятались пастушьи поселения; проезжая мимо, они видели мужчин в косматых шапках и тяжелых войлочных плащах, стороживших отары тонкорунных овец и провожавших маленький отряд суровыми и настороженными взглядами. Еще выше, где уже не было трав, только мхи, Аэно почудился внимательный, но чуждый всему человеческому взгляд в спину. По сторонам от узкой тропы то и дело с шорохом и стуком срывались вниз потревоженные весенними водами и тающими снежниками мелкие камни.       — Просыпаются, — проворчал в один из таких моментов нэх Кэддок.       Ехавший позади Аэно Крэш услышал, заозирался беспокойно, теребя поводья. Ему, равниннику, горы наверняка и так казались чужими, страшными; если земляной их хотя бы чуял и немного понимал, то огневик чувствовал себя совершенно не на своем месте. Даже притих, язык прикусил.       — Здесь лучше не шуметь, — заметил Аэно. — И спешиться. Если начнется камнепад, лошади понесут.       Наверное, только его кобыла осталась бы покорной руке всадника, по крайней мере, она была из конюшен Эфар-танна и привычна к горам. Он спешился первым, крепко взял лошадь за повод под самыми трензелями, чтобы в случае опасности суметь уложить ее на землю. Взбесившееся животное способно натворить больше бед.       — И как вы тут только живете... — пробурчал позади Крэш.       — Помолчи, — не повышая голоса, одернул его нэх Кэддок. Обернулся, заглядывая за спины, проверяя, следуют ли их примеру воины, но у тех выучка была явно получше, чем у огневика, даже неявные приказы нэх они выполняли споро и без возражений. Так и двинулись дальше.       Только поэтому все остались живы, когда все же загрохотало, когда посыпались первые мелкие камешки, а за ними почти сразу рухнула сорвавшаяся с нависающего над дорогой «козырька» глыба, перекрыв путь. И на этом, как ни странно, обвал утих. Словно тот, чей взгляд Аэно чуял, давал ему последний шанс одуматься или хотя бы подумать еще — нужно ли ему на ту сторону? Что его ждет там? Не проще ли взлететь в седло, пока нэх Кэддок осторожно обследует преграду, прислушается к горам, попытается расколоть глыбу, чтобы ее можно было убрать с дороги. Послать лошадь в галоп, не опасаясь, что та переломает ноги, потому что этого не будет — его пронесут словно на ладони от перевала к подножью, перед ним проляжет дорога к Алому, через который куда проще перейти на Темные земли, и Кэльх наверняка воспользовался им...       Аэно закричал бы, если бы не опасался, что рухнет весь скальный козырек, подточенный водой и зимними морозами. Просто закричал бы, без слов умоляя прекратить, ему и так больно! Но он молчал, стоял, мерно поглаживая дрожащую кобылу по шее, смотрел, как по воле земляного идет трещинами скальный обломок, потом рассыпается мелким щебнем, как воины оттаскивают самые крупные обломки, а огневик, осторожно направляя силу, сплавляет мелкие в ровное полотно, чтобы можно было пройти.       — Вперед, — негромко приказал нэх Кэддок, когда камень остыл, и Аэно подчинился.       Когда седловина перевала осталась позади, в спину толкнулся ветер, словно тихий печальный вздох.       — Айэ, Эфар, — прошептал юноша, поднимая руку в прощальном жесте.       Пока спускались, не отпускало ощущение, что он входит в озеро. Сначала по колено, потом по пояс, вот уже по плечи — а там и с головой сейчас скроет. Аэно не смог бы объяснить это, выразить словами, просто понимал: так ощущается чужая земля. Иная, не враждебная, не злая, просто... Чужая. Темные земли встречали его сдержанно и спокойно, не объявляя врагом, но и не признавая своим. Ты пока гость, — примерно так говорили они. Посмотрим, чего ты стоишь. Посмотрим, достоин ли.       Самое смешное, что поначалу он и отличий-то не видел. Пастухи со своими отарами, небольшие поселения, даже говор знакомый, пусть и немного иной, чуть более резкий, гортанный. Помягче, чем у Кэльха будет, но и до напевности родной речи далеко. В городке, где остановились уже совсем затемно, все понимал, все узнавал. Отличия начались позже.       Горы остались позади, маячили на фоне неба, но отдалялись с каждым днем пути. Холмы, которые простирались по эту сторону, заросли не особо густым, уже одевшимся в листья лесом, становившимся все выше, по мере того, как выглаживалась, ложилась ровней земля. Крэш трещал без умолку, расхваливая родные края, нэх Кэддок морщился, но почти не одергивал огневика, его слов хватало ненадолго. Просто ненавязчиво приглядывал за Аэно, готовый прийти на помощь, если потребуется.       Потому что равнины уже всерьез отличались от гор. Раньше Аэно не мог представить, что можно ехать — а шелестящие листвой ветви деревьев будут смыкаться над головой час за часом. Или что так же долго будут тянуться вдоль дороги поля с уже налившейся, колосящейся пшеницей. Она еще была зеленой, а не желтой, солнечной, и казалось, что это просто луга, вот только разнотравье странное. Даже земля здесь была другая, черная, жирная, дарящая жизнь высоким, местами выше человека, травам. Они встречали такие, проезжая мимо луговин и по лесным полянам.       В первом же городке, раскинувшемся широко и привольно, тоже было непривычно. Здания здесь были тяжеловесные, основательные, но с яркой рыжей черепицей, сияющей на солнце так, что прикоснись — обожжешься. И люди — люди тоже были другие, напоминающие Аэно этина Йета или Кэльха. Массивные и грузные или, наоборот, жилистые, порывистые, они с интересом смотрели вслед проезжающему сквозь город отряду, переговариваясь на почти знакомом, но неуловимо отличном языке.       Здесь, после второго дня пути от гор, было уже жарко, и Аэно скинул куртку. Воздух казался густым и неповоротливым, он даже пах по-другому, непривычно тяжело, забивая ноздри запахом прелой лесной подстилки, незнакомых деревьев, цветов, зеленеющих полей. Все чувства просто вопили о том, что вокруг что-то неправильно, не так. Дома в это время только лезли из земли тонкие всходы, поля — крохотные квадратики, полоски, там, где только можно было найти пригодную для возделывания землю, — щетинились зелеными иглами, полыхали белым и розовым цветом сады — низкорослые, словно корявые кустики, деревца, жадно вцепившиеся в каменистую землю, на краткий срок одевались в ароматные облака цветов. Аэно зацепился за это несоответствие, подогнал кобылу каблуками, равняясь с нехом Кэддоком.       — Почему здесь так, словно уже лето? Поля в зеленом уборе... И сады отцвели.       — Потому что сейчас лето, — пожал плечами тот.       — Но ведь только весна! Скоро будет праздник Первого меда... — растерянно сказал юноша.       — Так то в горах. У нас уже и зеленая дымка давно сошла, листьями развернулась, — хмыкнул нэх.       Аэно вздохнул, придерживая кобылу, чтобы вернуться на свое место в отряде. Подумав, снял и уну, аккуратно свернул и сунул в седельный вьюк, оставшись в одной только рубахе. Некоторое время спустя расстегнул и браслеты, закатывая рукава — было жарко и душно, так, как никогда не бывало в Эфаре.       — А это у тебя откуда? — сунул нос поближе неугомонный Крэш.       Нос у него был короткий и вздернутый, по нему так и хотелось заехать локтем. Аэно снова сдержался, понимая, что вот именно сейчас очень, просто безмерно благодарен отцу за строгое воспитание и терпение.       — Подарок, — ладонь накрыла запястье с намотанным на него плетеным шнурком с подвесками, словно чужой любопытный взгляд мог повредить ему.       — А, ясно, — Крэш потерял интерес моментально, отвернулся, принявшись мурлыкать себе под нос какую-то песенку, барабаня в такт по бедру. Кажется, здесь подарки были чем-то особенным, к чему даже такие настырные личности, как он, не лезли.       На ночь опять остановились в трактире. Похоже у нэх Кэддока — а именно он, без сомнения, был командиром небольшого отряда — не было приказа везти Аэно как можно быстрее. Нет, они не медлили, но и не спешили. Въехали в город вечером — хорошо, значит, вечер проведут, отдыхая, дальше не поедут. Поедят, поспят, погреются у очага. Крэш грелся, плюхнувшись прямо на пол и ни капли не смущаясь людей в зале, жмурился от удовольствия. Потом вытащил из пламени за шкирку клочковатого огненного кошака и потащил наверх. Наверное, хотел прогреть постель: камин в общем зале будет гореть еще долго. Кошак висел тряпочкой и только хвостом подергал, когда им задели перила.       Аэно во время таких ночевок доставалась отдельная комната. То ли дань уважения, то ли нежелание стеснять чужим присутствием. То ли еще один шанс сбежать: открыть ночью окно, спуститься к конюшне, и поминай, как звали. На окно он долго глядел только в первый раз, после чего лег спать. И больше даже не задумывался об этом.       Путь по Ташертису занял почти полторы недели, за которые Аэно слегка свыкся с жарой и притерпелся к духоте. И только удивленно хлопал глазами, когда понял, что его спутники считают эту погоду довольно прохладной, услышав на вечернем привале, как воины ворчат между собой о не особенно теплой весне.       — Простите, что влезаю в разговор, — он воспитанно остановился в шаге от них, — но какая же, по вашему, теплая весна?       Боль за время пути притупилась, хотя тоска осталась, но уже не столь острая, только выматывающая и тягучая, как каменная смола. А еще остался страх: кто-то ведь подослал к Кэльху убийцу, и то, что огненный его сжег, еще не значит, что организатор потехи прекратил свою охоту. Аэно иногда ночами просыпался от выматывающе-страшных снов, ему снились лавины, наводнения, удушающие смерчи, и всегда в эпицентре мелькали выгоревшие до рыжины волосы, рассыпалась и гасла, не сумев помочь и спасти, огненная обережь. Аэно просыпался от того, что во сне прокусывал до крови губу, вызывал Уруша и долго лежал лицом в его шерсть. Так и засыпал. К утру огненный рысь рассеивался, но все равно это было гораздо лучше, чем ничего.       Аэно устал отмалчиваться, тянуло пообщаться, пусть и с чужаками, но ведь скоро ему придется стать для них своим, так почему не начать сейчас? И он отчаянно скучал по человеческому теплу, ведь большую часть пути проехал, закрываясь ото всех. Сейчас же жадно прислушивался к тому огню, что был частью этих людей.       — Теплая — это когда ветер не с ваших гор, — охотно пояснил ему старший. У этих троих была какая-то своя, внутренняя иерархия, и говорил один, с непривычно короткой курчавой темной бородкой.       — Может быть, ветер провожает огонь, — усмехнулся Аэно. — Мне здесь жарко.       Вояки понимающе посмотрели на его тонкую сорочку, у которой он распустил рукава только ради того, чтобы не расчесывать потом укусы незнакомых, но страшно неприятных насекомых, которые препротивно гундели ночами над ухом, но были неуловимы.       — Свыкнетесь, нэх, — наконец пообещал бородатый. — Вы, огневики, к такому быстро привыкаете, и года не пройдет.       Аэно мысленно взвыл, но сказал совсем не то, что просилось на язык:       — Расскажите о земле, куда мы едем, этин?..       — Тульп, — представился тот и глянул на своих. Те шустро подвинулись, давая место у небольшого костерка, на котором грели воду для похлебки. Тут даже еду ели другую, больше налегая на похлебки и каши, на хлеб и сыр из коровьего молока.       — Садитесь, нэх, вам у огня, наверное, приятней будет? А земля... Да обычная у нас вроде земля. Вы о чем именно-то узнать хотите? Мы к Светлым в первый раз захаживаем, сами отличий не видели.       — Обо всем, — Аэно устроился на отведенном ему месте, краем глаза замечая мелькнувшую на губах нэх Кэддока усмешку и почти изумление на лице Крэша. Похоже, тот ждал от него совсем иного? Чего же — что Светлый негодующе взовьется на предложение присесть у солдатского костерка?       — Учитель многое рассказывал, но только о Ташертисе в общем или о своей земле, а мне интересны те мелочи, которые для вас показались бы обыденностью.       — Ну и вопросы вы задаете... Впрочем, как любой нэх, — хмыкнул Тульп. Пошевелил веткой хворост в костре, задумался. — Ну, вот женщины у нас посмелее будут. Ваши-то какие-то запуганные.       — Хм, с чего вы это взяли? — всерьез изумился Аэно, прекрасно знавший, какой бывает горская женщина.       — В трактирах всё хозяева, хоть бы одна хозяйка, в домах тоже всем мужчины заправляют... Уж это-то мы успели заметить. Да и нехо ваши только мужчинами бывают, не в обиду вам, нэх.       — Моей многопрабабкой была великая нейха, глава рода, Ниида анн-Теалья, — качнув головой, сказал юноша. — Могущественная магесса Воды, уважаемый ученый. Наши женщины... Есть мужская работа, и есть женская, и я первым посмеюсь над глупцом, который решит, что мужская тяжелее. Наши мужчины оберегают дарительниц жизни. Я говорю не за весь Аматан, лишь за Эфар. Вы сказали — в трактирах сплошь хозяева. Но кто первым встретит разбойников, ворвавшихся в трактир? Кто прикроет собой двери в жилую часть или на кухню, чтобы женщины могли уйти или взяться за оружие? А если вы думаете, что в доме всем заправляет мужчина — то вы судите по замку Эфар-танн, не зная ситуации. В замке хозяйка всегда женщина, но матушка долго и тяжело болела, и лишь поэтому ключи при поясе у отца и у этина Намайо, а не у нее и распорядителя. Она поправится совсем, и все станет так, как правильно. В замке есть та работа, что требует мужских рук, и та, в правильном исполнении которой понимает только женщина. Как и в самом маленьком ата на одну семью.       — Ну я ж говорю — не были мы у вас толком, — развел руками Тульп. — Зачем вы так сразу-то, нэх? А если все так, как говорите — то и хорошо. У нас-то не важно, кто ты есть, важно, как ты себя показал.       — У нас тоже судят по делам. Но что, если поступивший достойно в одном, поведет себя подло в другом?       — По заслугам и получит, — пожали плечами в ответ. — У нас-то Совет Советом Чести зовется — думаете, зря?       — Нет, я так не думаю. Вы сказали, этин Тульп, что ваши женщины смелее — как это?       — Сами себе хозяйки они. Захочет какая трактиром управлять — так чего ж нет? Если сможет — молодец, хорошая хозяйка. И с землями так же, и с военным ремеслом. Моя сестра, знаете, как мечом машет? Ух!       Аэно усмехнулся, но снова сдержал то, что говорить не стоило. В Страже Островов служили и нейхи, и нейхини, и управлялись с оружием и магией не хуже мужчин. Горская женщина, столкнувшись на тропе с диким зверем, могла вернуться домой со шкурой, девочек с детства учили владеть и ножом, и самострелом, и обережью. Но быть воинами все же обязанность мужчин.       — Лучше садитесь есть, нэх, — по-своему поняв его молчание, посоветовал Тульп. — Завтра до самой ночи ехать, зато послезавтра уж до места и доберемся.       Аэно кивнул и спокойно принял от одного из воинов миску с похлебкой, не возвращаясь к костру нэх. Готовили-то все равно на всех, так чего скакать, как блоха? Ел и думал, что лучше бы путь длился еще долго. Он не хотел его окончания.       После ужина Аэно пожелал доброй ночи сопровождающим и, мысленно, спокойных снов себе, устроился в спальном мешке, брошенном на нарубленные ветки местного растения, похожего на горный стланик, так же горьковато и смолянисто пахнущих, отчего казалось, что, стоит закрыть глаза, и он окажется дома, в Эфаре — десять лет назад, когда сбегал ночевать с товарищами, ловить пятнистую верткую рыбу-льех в быстрых и глубоких ручьях...       Он почти уже уснул, почти уже увидел во сне Эфар, когда в дрему вполз тихий разговор нэх, счевших его спящим.       — Они что, в этих горах, реально все такие? — Крэш фыркнул, будто недовольный кот. — Это надо же, вести себя так! А как кичились, как кичились поначалу: нехо, замки, майораты!       — А тебе что, свой замок хочется? — лениво откликнулся нэх Кэддок. Аэно только сейчас задумался: почему один нэх, а к имени второго такой приставки не делают? Молод? Не заслужил, ведь не именовали этинами совсем еще юношей?       — Да ну вас, — привычно откликнулся Крэш. — Тоже мне — замок... Я просто не понимаю, он то нос до небес задирает, то держится со всеми так, будто ему эти все ровня!       — Он — нехин, Крэш. Второй сын в семье могущественного хозяина майората, это тебе ни о чем не говорит? — нэх Кэддок совершенно явно иронизировал, после Кэльха Аэно научился различать эту затаенную иронию в чужих речах.       — Ну тогда и я нехин! — парировал Крэш. — И что?       — И ничего. Спать ложись, завтра носом в седле клевать будешь.       Аэно тихо дышал, внутри изумляясь: нехин? Но... плохо воспитанный, однако выходит, нехин. Впрочем, он тоже не имел права судить человека по первому впечатлению. Он не был знаком с семьей Крэша, не был его товарищем или другом и ничего не знал о нем самом, кроме имени и зверя. Хотя вот ободранность огненного кошака просто злила. Ну что ты за нэх, если твой зверь такой... неухоженный, что ли?       — Спите, нэх Аэно, вас тоже касается, — прогудел земляной, и Аэно, усмехнувшись в меховой полог мешка, отпустил себя в сон окончательно.