Делай, что должно

      Утром Кэльх даже не удивился, обнаружив под боком Аэно, привычно обнимавшего обеими руками. Только полежал немного, впитывая его тепло, не торопился будить, отсчитывая недолгие минуты покоя. Потом неизвестно когда еще получится полежать вот так, да и сейчас вот-вот войдет этна Ушмин, нарочито громко стукнув дверью, чтобы разбудить, начнет возиться с завтраком, они с Аэно встанут, потом набегут дети, помогать матери и гостям убирать лавки и одеяла...       Но пока — совсем немного тепла, которого так недоставало долгие годы.       Все сложилось, как Кэльх и предполагал; позавтракали и выехали. Плату за постой он оставил на кухонном столе. Монет было куда больше положенного, ну так и вдова с детьми вовсе не обязана была так заботиться о нэх, пусть даже Солнечном. А вот он о ней — обязан был, причем, не смущая чужую гордость.       Об этом у них с Чемсом уже долгие годы шел спор. Чемс утверждал, что долг каждого разумного человека — всячески поддерживать хранителей, помогать им в меру своих сил или хотя бы не мешать. О таких «мелочах», как пища и ночлег, он вообще не говорил, однажды махнув рукой и заявив, что это само собой разумеется, и они говорят в общем, а не о частностях. Но Кэльх просто не мог иначе. Ни в общем, ни в частностях. И с улыбкой вспоминал, как Аэно почти так же вел себя в домах горцев: с достоинством и искренним уважением к хозяевам, с желанием помочь и понять, как было должно сыну нехо.       — Здесь недалеко уже, с полчаса, — обратился он к Аэно. Они ехали рядом, лошади смирно шагали бок о бок, поглядывая на сочную траву по обочинам. — Сейчас за той рощей будет небольшая лощина, потом холм, а оттуда и дом видно.       — Дом? Не замок и не усадьба? — Аэно чуть улыбнулся, внимательно оглядывая окрестности.       Ему явно все было интересно. И куда же он смотрел полторы недели пути? Или просто не смотрел? Кэльх смутно помнил даже перевал, по которому вернулся в Ташертис. Дорога осталась в памяти как серое пятно, в котором ясным было только понимание, что должен успеть, добраться раньше, встретить и надеяться, что самые страшные предположения не сбудутся. Может быть, и Аэно ехал так же? От этого стало больно: Кэльх не врал, говоря, что страдания ученика причиняют мучения уже ему.       — Ну вообще изначально там был крохотный замок, скорее даже сторожевая башня. Но мой прадед пришел сюда, когда войны уже не было, поэтому не стал строить укрепления. Именно дом, для себя и семьи, очаг, где уютно будет гореть.       — Жду — не дождусь, когда уже увижу, — в глазах юного нэх плясало медовое, янтарное пламя — не сила, а нетерпение, Уруш, которому, кажется, так и хотелось обследовать каждый укромный уголок этой земли, каждую кочку, куст, угол пометить, потершись усами.       — Аэно, если нас никуда не сдернут... Нет, к хранителям в столицу придется съездить, это понятно. Но потом, пока буду учить — согласишься пожить здесь? — спросил Кэльх. Спросил и отвернулся, ожидая ответа.       — Конечно, отчего ж нет? Где же еще нам жить, у нэх Чемса, что ли? — фыркнул, кажется, не понявший всей подоплеки вопроса Аэно. Но Кэльх был уверен: все его ученик прекрасно понимает, просто старается разрядить повисшее напряжение, перевести в шутку.       — Ну да, его оплавленная груда камня мне тоже не очень нравится, — согласился он.       За разговором не заметили, как выбрались на вершину холма, и Кэльх чуть натянул поводья, придерживая лошадь.       — Смотри. Вот мой дом.       Внизу была еще одна лощина, шире и просторней предыдущей. В ней и раскинулся вольготно дом — именно дом. В очертаниях центрального строения еще смутно угадывались контуры башни, не раз застроенной и перестроенной новыми жильцами. Но крылья здания уже не несли никаких тягостных воспоминаний, распахиваясь вширь, будто собираясь оторваться от земли. Многочисленные хозяйственные пристройки отсюда казались какими-то незначительными, скрадывались, и дом выглядел присевшей передохнуть птицей, лениво греющей на солнце расправленные крылья, переливающиеся алыми, рыжими, медовыми черепицами-перьями.       Аэно долго смотрел на дом, чуть щурясь после полусумрака леса на яркость красок. Потом тряхнул волосами и усмехнулся:       — Не знаю, кто как, а я бы дал твоему роду имя «Пернатый». Поехали? Ты ведь два года дома не был, по тебе там уже очень соскучились, я уверен.       — Ну какие есть, — хмыкнул Кэльх. — И не два, а почти три. Я как раз ехал сюда, вез...       Что именно он вез домой, Аэно так и не услышал, потому что с веток дерева, росшего на склоне холма, донесся заливистый свист, а потом на голову Кэльху рухнуло что-то встрепанное, веснушчатое и хохочущее во весь голос, умудряясь при этом верещать тонким девчачьим голоском:       — Дядя Кэльх! Ты приеха-а-ал!       Аэно погасил два ярких комка пламени, сами собой возникшие в ладонях, чуть двинул коленями, побуждая кобылу отойти на шаг в сторону. В его глазах мерцало сдержанное любопытство. Кэльх же одновременно был готов сквозь землю провалиться — расслабился от близости дома, и опасался за сохранность своей шеи, за которую цеплялось свалившееся на него чудовище.       — Ирта... Уф... Ирта, да не души ты меня!       Помогло, самая младшая из его племянниц немного угомонилась, удобно устроившись у него на руках и с хитрым прищуром разглядывая блудного родственника.       — А я тебя третий день караулю. Вот!       — И встретила первая. Молодец, — что-то отпустило внутри, что-то окончательно расслабилось, лопнуло, давая наконец дышать. Воздух показался таким вкусным, что Кэльх чуть не поперхнулся, закашлялся, неловко ссаживая Ирту перед собой.       Аэно победно блеснул янтарем во взгляде, широко улыбаясь.       — Айэ, нейхини, кажется, вы слишком сильно свалились на голову учителю, и он забыл нас познакомить. Я — Аэно.       — Ирта! — представилась та, подумала и добавила: — Солнечная. Вот. А ты кто? И почему так смешно говори-и-ишь? — она старательно протянула слово, подражая манере Аэно.       — Нэх Аэно анн-Теалья анн-Эфар Аэнья, — подумав, сказал юноша. — Но лучше просто по имени. А говорю я так оттого, что родом из Светлых земель, из Эфара, это за хребтом. У нас не спешат так, и я иногда не успеваю понять, о чем говорят здесь.       — Хорошо, я буду спрашивать помедленнее!       — Ирта, — раздышавшийся Кэльх рассмеялся, легко и звонко, как смеялся раньше, в Эфаре. Тогда думал, горный воздух искажает звук и именно от него, чистого и холодного, легче дышится. Ошибался.       — Успеешь еще расспросить. Дома все хорошо? Все здоровы?       Девочка закивала и затараторила так, что Кэльх виновато взглянул на Аэно. Ничего, потом все расскажет, а познакомит уже вот-вот. А пока — сам узнает обо всех. Убедится, что в оставленном доме все по-прежнему, что очаг горит все так же ярко и светло, обещая долгожданный отдых.       Отдых обещал каждый шаг лошади, каждый проплывающий мимо куст, каждое бревнышко ограды и скрип ворот. Смазывали их, смазывали — а те все равно поскрипывали, но не натужно и протяжно, а почти мелодично, не действуя никому на нервы. Так что даже отец плюнул и прекратил искать причину.       Въехав во двор, Кэльх хотел свернуть к конюшням, но Ирта не дала. Подскочила, ухватившись за его плечо, уперлась босой ногой в бедро, сунула пальцы в рот и засвистела так, что уши заложило. Кэльх и возмутиться не успел, когда из-за угла дома послышался топот, а Ирта с довольным видом подбоченилась.       — Я встретила! — крикнула она, а топот слышался уже и из дома, и откуда-то со двора...       — Вредина мелкая, — сообщил Кэльх, подхватывая её под мышки. — Вре-ди-на!       Племянница рассмеялась, завизжала, когда он пощекотал, передавая её в руки брату. Спрыгнул на землю — и со всех сторон повисли, потянулись обнять.       — Дядя Кэльх! — наверное, только и это можно было разобрать со стороны в многоголосом детском хоре. Особенно Аэно, который рассматривал детей всех возрастов, примерно от семи до семнадцати. Старших нэх здесь пока еще не было. Потом спохватился, спешился, и на него тут же обратили внимание.       — Это Аэно, он дядин ученик, — немедленно возвестила Ирта, восседающая на руках у высокого юноши, может быть, чуть помладше самого Аэно.       Нехин неспешно склонил голову, приветствуя собравшихся, так же любопытно глядя на них, как и они на него.       — Вечером, — четко, веско сказал Кэльх. — Все — вечером. Как дела доделаете, а мы с дороги отдохнем. Ну?       Ему покивали, а потом — Аэно только заморгал удивленно — разошлись кто куда. Нет, любопытство было, полной мерой, и между собой многие шушукались, то и дело оборачиваясь. Просто внезапно стало ясно, что и тут, как и в Эфаре, слово старшего и правила поведения значат много, только никто не скрывает эмоций. Даже взрослые: спешащий к Кэльху сухой, жилистый мужчина в фартуке кузнеца тоже улыбался, так же открыто, как и дети. Обнял сына, сжал до хруста костей и приглушенного возгласа.       — Вернулся, огонек.       — Вернулся, отец, — хватка чуть разжалась, и Кэльх сам обнял его.       Аэно очень внимательно вглядывался в человека, который, оказывается, был так же близок Кэльху, как нехо Аирэн — ему самому. Между ними было явное сходство, хотя, если Кэльх выглядел вытянувшимся язычком пламени, то этот мужчина походил, скорее, на заготовку к клинку, скрученные в жгут полосы раскаленного металла. Такой же высокий, Аэно со своим небольшим ростом и Кэльху-то доставал от силы до уха, его же отцу и вовсе был по плечо. С такими же волосами, похожими на выгоревшую на солнце траву, заплетенными в косу. Вот только глаза у него были тепло-зелеными, как пронизанная солнцем листва здешних деревьев.       — Мама у себя?       — Да, сходи к ней сразу, а то как всегда...       Понятливо хмыкнув в ответ, Кэльх обернулся.       — Отец, это Аэно Аэнья, мой ученик.       — Нашел-таки? — нэх смерил Аэно суровым взглядом, будто примерялся, с какого конца браться и как ковать.       Аэно молча поклонился ему, как кланялся в первый раз нэх Чемсу: отдавая дань возрасту и опыту. Он пока еще не знал этого человека. Вот как узнает — тогда и будет решать, как общаться и кланяться. И как воспринимать короткое хмыканье, похожее на привычное фырканье Кэльха. У того просто легче как-то получалось, не так сурово.       — Пошли, нужно устроить лошадей, — Кэльх подхватил Аэно под руку, повел вглубь двора, второй сжимая поводья. — И к матери, а то рассердится.       — Похоже, именно матушка у тебя всем распоряжается? — негромко спросил юноша, тоже ведя свою кобылку к приветливо распахнутым дверям конюшен.       — Орта Упрямая. Догадываешься, за что прозвище дали?       Аэно только рассмеялся и принялся расседлывать лошадь, не доверяя это дело конюху, может быть, одному из членов многочисленной семьи огневиков. Хотя нет, скорее все-таки слуге: тот тепло поздоровался с «нэх Кэльхом», принялся помогать — Кэльх тоже не стал сваливать работу на других, делал все сам. Настраивался на встречу с матерью заодно, размышляя, как оно может обернуться.       — Идем, Аэно. Идем...       Заходить с главного входа он не стал, пошел через боковую дверь, вынырнув сразу в облицованный светлым камнем коридор. Камень-то камень, но оттенок был подобран так, что внутри было светло и уютно, никакого сравнения с замком рода Крови Земли. Ну а что дерева мало, так то ради безопасности живущих здесь огненных нэх. Никто, включая прозорливого прадеда, первого Солнечного, не хотел, чтобы потолок рухнул на голову из-за не вовремя упавшей на балку искорки. Но и жить в темном чулане не пожелал. И тесноты в доме, вопреки утвердившимся в Светлых землях верованиям, не было. Просторные коридоры, широкие пологие лестницы, далеко отстоящие друг от друга двери. Огненные любили собираться вместе, но для этого и комнаты требовались соответствующие.       Кабинет хозяйки майората был всего-то на втором этаже и выходил окнами в сад: пока шли по коридору, за стеклами шелестели ветви деревьев, приглушенно слышались детские голоса. Но в полной воздуха комнате было тихо, окна были закрыты. Зато дверь — нараспашку, чем и воспользовался Кэльх, стукнув по косяку и заглядывая внутрь.       — Мам?       Сидевшая во главе стола женщина подняла голову, отрываясь от разложенных перед ней бумаг, две другие, помладше, но удивительно похожие на нее лицом, тоже вздрогнули, узнав голос.       — Кэльх. Вернулся, — прозвучало сухо, по-деловому, но материнские объятья были не менее крепкие, чем отцовские, и светлые голубые глаза ощутимо потеплели.       — Мама, я не один. Позволь представить тебе моего ученика, Аэно Аэнья.       Аэно, молча следовавший за ним тенью, остановился в трех шагах от двери и поклонился, чуть ниже, чем его отцу, признавая главенство над родом и право приказывать. Даже взгляд нэх Орты на него был... Если у отца Кэльха он скорее ощущался деловым, с простоватой ухваткой ремесленника, то теперь пробрало до костей, как иногда под взглядом нехо Аирэна.       — Уже и прозвище заслужил? Как ты, ранний, — умение вкладывать в голос едва различимую иронию Кэльх явно унаследовал от матери. — Поживете здесь, или опять убежишь?       — Поживем. Сколько выйдет — столько поживем, — улыбнулся Кэльх, и его сестры радостно переглянулись.       — Самое малое — неделя!       — Ага. Нет, даже две — он не один!       Кэльх покраснел, на скулах расцвели легкие пятна румянца.       — Уж постеснялись бы! Выросли, а...       — ...все туда же! — хором закончили сестры, сияя улыбками, и тоже пошли обниматься.       Аэно во все глаза смотрел на смущенного — небываль какая! — учителя и просто наслаждался, безотносительно причин. Потом дошло: не один — это с ним, значит, а вот что именно значит — поди догадайся. Догадаться не дали, Кэльх подхватил его под локоть, наскоро извинился перед матерью, что с дороги. Их отпустили величавым кивком, и он потащил Аэно обратно к лестнице и наверх, все выше и выше. Аэно ждал, что они на каком-нибудь этаже свернут в коридор, но вместо этого Кэльх вывел его к узкой лесенке, упирающейся в простую дверь, на которой кто-то, явно детской рукой, накорябал летящую птицу.       — Вот пострелята... Входи.       — Пернатый, — усмехнулся Аэно, поднимаясь к двери и толкая ее.       Узнать, как жил учитель дома, было почти нестерпимо любопытно. Будет ли это что-то узнаваемое, или же совсем иное, не такое, как он привык видеть в Эфар-танне? Будет, он понял сразу, когда осознал, что оказался под самой крышей. Потолочные балки, все-таки деревянные, потемневшие от времени, сходились над головой, терялись в полумраке. В остальном же в комнате было светло, несколько окон в торцевой стене дома пропускали достаточно солнца.       — Кажется, мелкие досюда добрались: когда я уезжал, такого бардака не было, — проворчал Кэльх, входя следом и закрывая дверь.       Действительно, по обозримому пространству будто стая маленьких тайфунчиков прошлась: тут вытащили стопку рисунков, сели на пол, рассматривая, рассыпали, да так и забыли; там сунули любопытный нос в шкаф, прищемив после, не нос, а полу еще одного плаща, тоже посверкивающую вышитым пером; там переставили все на столе «в порядке», организовав сущий хаос из разноцветных баночек с чернилами; попрыгали на кровати, сбив аккуратно заправленное покрывало и своротив на бок подушку...       — Они скучали по тебе, это же сразу видно. Уверен, Ниилела скоро в мою комнату повадится бегать, переворачивать все с ног на голову и обратно, выискивать и потрошить мои детские тайнички, — Аэно улыбнулся и наклонился подобрать рисунки. — Это твоих рук дело? Красиво как! А мне ты не говорил, что рисуешь.       — Да как-то к слову не приходилось, — почти виновато откликнулся Кэльх, пытаясь сгрести со стула наваленные на него вещи, наверное, выпавшие из шкафа, и освободить место для дорожного плаща. — Мои тебя не слишком напугали?       — Нет, матушка напомнила моего отца, прямо как домой вернулся с гор, получать выволочку за порванные штаны. А сестры у тебя на нее похожи. Они ведь тоже обе нэх?       — Да, и унаследуют земли. Я-то прав не имею, а Кэйлок не может.       — Думаю, тебя это нисколько не печалит? А твой брат... К нему ты не хочешь сходить?       — Позже, его лучше не отрывать от дел, если сидит в мастерской. Он... немного странный. Не пугайся, хорошо? — улыбка вышла слегка неуверенной, Кэльх подошел и забрал из рук Аэно листки с рисунками. Глянул на них мельком — на верхнем был отчетливо узнаваемый подоконник комнаты с греющимися на солнце птахами.       — Почему вдруг я должен напугаться? — не понял Аэно, остановив его, серьезно глянул в глаза. — Ты говорил, он ослеп в детстве, но слепота — это не уродство, да и я не пятилетний малыш, чтобы испугаться.       — Не в этом дело, он... Просто немного странный, — кинув рисунки на стол, Кэльх виновато развел руками. — Не могу объяснить, с ним просто поговорить надо. Потом поймешь, ладно?       — Хорошо, я подожду. Ты будешь жить здесь? — отвернувшись, Аэно еще раз обежал взглядом светлые стены, легкие занавеси на окнах, немногочисленную мебель, думая, что следовало бы вымыть пол и выбить перину, стереть пыль, должно быть, успевшую налететь с последней уборки. А тут прибирались, иначе за три года все было бы гораздо печальнее.       — Я надеялся, что и ты тоже, — тихо донеслось из-за спины.       — Я? — Аэно обернулся, поморгал удивленно. — И никто ничего не скажет? Правда?       — Скажут. Еще как скажут. Вот пойдут ночью за чем-нибудь мимо, услышат, как я во сне кричу, потому что тебя рядом нет, за руку взять — и скажут. А потом головы нам, двум дуракам, открутят.       — Укушу, — пообещал Аэно, сердито глядя на него. — Кто тебе сказал, что я тебя брошу одного? Я просто спросил!       — Ну а вдруг из тебя не до конца воздушное выветрилось? — фыркнул Кэльх. — Я же Кодекс ваш читал.       — Кэльх, все, что было, выветрилось, когда ты умирал у меня на руках, — Аэно не принял шутки, смотрел тяжело, потемневшими глазами. — Когда я понял, что если не сумею тебя отогреть, то костер сложат для нас обоих.       — Аэно... — Кэльх посерьезнел, растеряв всю наносную веселость. Замялся, потом порывисто шагнул вперед, обнял, шепнув куда-то в макушку: — Рысенок...       Аэно стиснул его в ответ изо всех сил, внезапно поверив, что вот теперь все страшное точно кончилось, и будет — пусть только пока — одно хорошее. Да, впереди обучение, нелегкий долг хранителя. Но они будут вместе. Как именно, это пусть решат Стихии.       Долго греть друг друга не вышло: Кэльх же и предложил прибраться в комнате, раз других дел нет. Посмеялся, когда Аэно спросил про слуг, пояснил, что чужая помощь — это если болен или устал, если дела заели так, что поесть-то не успеваешь толком. А когда весь день свободен, то тряпку в руки и вперед, у слуг и без уборки достаточно дел, дом большой.       — Тем более, вечером сюда все мелкие набьются, — заметил Кэльх из недр шкафа, где искал одежду попроще, которую было не жаль запачкать пылью. — Права Шима: недели две выгнать не получится, а то и месяц.       — Это хорошо, — Аэно так же покопался в своем дорожном мешке, добыл не слишком чистые штаны и рубаху, пропахшие костром и лошадиным потом. Вообще-то, их следовало отдать прачке еще в Рашесе, но он тогда не помнил ни о чем, кроме Кэльха, вот и валялось все которые сутки. Ничего, зато потом постирает, когда приберутся.       — А с тряпкой и веником я дружу, ты не думай. Заплетешь меня, чтоб не мешались волосы?       — Давай, конечно, я и сам не откажусь. Только ты не слишком от предстоящей уборки отвлекайся, хорошо?       Аэно тяжело вздохнул.       — А ты меня за волосы пару раз дерни.       На такое предложение и сам Кэльх ответил безнадежным вздохом, но с расчесыванием и впрямь затягивать не стал, даже толком не разбирал волосы, только чтобы косу заплести.       — Уберемся — нормально сделаю.       Когда Аэно и его волосы прихватил, Кэльх показал, где набрать воду, приволок тряпки, веник. Веником поднимать пыль не стали, зато обмели паутину с потолочных балок. Пока Аэно снимал пропылившиеся занавеси и постельное, Кэльх стирал пыль с мебели. Перину и подушки утащили и выбили в четыре руки и две палки, оставили на солнце на ограде. И полы мыли тоже в четыре руки и две тряпки, наперегонки. Буквально через час комната заблестела чистотой, потом вернули на место перину, и Кэльх принес откуда-то белье и одеяла.       — Уф, справились. Теперь кто бы нас искупал, — протянул Аэно, фыркая от запаха пота и отворачивая нос от подмышки, как кот.       — Так пошли? Вода у нас летом на солнце греется, в любой момент ополоснуться можно. Почти как в Эфар-танне, только зубами от холода стучать не надо, — Кэльх как раз закончил убираться на столе, выпрямился, откинув с лица выбившиеся волосы. — К обеду как раз успеем.       Летние купальни — такие же добротные, как и все на этом подворье, были построены на очень солнечном месте. С огромным металлическим баком для воды, поставленным на высокие, выше роста человека, опоры, под которыми и располагались в ряд три лейки с почти привычными Аэно запорами, несколько скамеек из отполированного долгими годами службы камня, тоже согретого солнцем так, что аж припекал, перекладина для одежды. И совсем, совсем никаких загородок, чтобы хоть купающимся друг друга не лицезреть во всей наготе, только заплетенный незнакомым вьюнком штакетник вокруг. Аэно в панике замедлил шаг, но его в купальню почти впихнули, сунув в руку узелок с мылом и ветошью.       — Ты мойся, а я сейчас, совсем забыл, что меня кое-что просили сделать, — сказал Кэльх и захлопнул за его спиной калитку дворика.       Забыл на самом деле или нет, Аэно не понял, но был очень благодарен за возможность спокойно помыться. И даже не удивился, что Кэльх явился, лишь когда он сам вышел, только кивнул, садясь на солнышке — снаружи тоже скамейки были, наверное для тех, кто ждал своей очереди. Даже волосы успел более-менее прочесать, пока Кэльх приводил себя в порядок. Вот от возможности расчесать его не отказался, просто любуясь, как огневик жмурится от удовольствия, подставляя голову. Подумалось: а Чи`ат так же среагировал бы, если почесать небольшой гладкий хохолок?       Успели как раз к обеду, о котором предупредил звонкий удар гонга, далеко разнесшийся по окрестностям. За длинным столом в обеденном зале собралось все семейство, и это напомнило Аэно родной дом: так же во главе устроились нехо и нейха, в смысле, родители Кэльха, дальше на широких лавках расселись по старшинству, сначала дети, потом многочисленные внуки, восемь штук, их только сейчас удалось пересчитать. Сам Аэно сел рядом с Кэльхом, косясь на противоположный край стола: там сидели двое незнакомцев. Худощавый, глядящий куда-то в пустоту мужчина, наверное, был Кэйлоком, а девушка рядом с ним, уткнувшаяся в книжку, на Солнечных не походила. Возможно, его супруга?       Пришли и мужья сестер, но по ним Аэно лишь скользнул взглядом — потом познакомится. Хотя оба ему скорее понравились, что смуглый, черноглазый мужчина, живо что-то рассказывавший жене, что тихий, совсем юно выглядящий парень. Только приглядевшись к его лицу, Аэно понял, что это уже взрослый мужчина, из той породы, что стареют очень поздно. Они с ним, пожалуй, были похожи: невысокие, светлоглазые. Возможно, кто-то в роду был из-за гор? У него даже волосы были не темные или рыжие, а, скорее, темно-русые, с золотистым отливом. Аэно поймал себя на том, что неприлично пялится, уткнулся взглядом в тарелку.       Впрочем, на него тоже смотрели. Дети — так же, как он сам, неотрывно, любопытно, словно он был тайной мироздания, а они силились ее разгадать. Взрослые — вежливо, тепло, аккуратно, не зная или, наоборот, зная, как обычно требовалось вести себя с воздушниками. Аэно мысленно фыркнул: но он-то огневик! Только вот воспитание так быстро не отбросишь. Но ничего, он еще научится — к примеру, вот так вот легко и просто болтать за столом, не считая это неприличным.       Серьезные вопросы явно не обсуждали, чтобы не портить аппетит. Расспрашивали Кэльха, но в общих чертах, давая ему поесть, а не только лишь языком трепать, дети на своем конце перешушукивались меж собой, порой пихаясь локтями. Обед оставил ощущение тепла и сытости — не только телесной, но и... Аэно затруднялся с ощущением, пока не вспомнил: так же чувствовал себя после походов в город, когда досыта впитывал чужого тепла.       — Аэно, зайдешь ко мне в кабинет, — велела нэх Орта, когда поели и начали расходиться, по одному, а не все разом.       Он согласно кивнул: все верно, нейха — по привычке он продолжал называть ее так, как дома, — имела право приказывать, он же — всего лишь ученик ее сына. И потому постарался не затягивать с обедом, а подняться из-за стола лишь немногим позже, чем сама нэх Орта.       В комнату Кэльха Аэно вернулся часа через три, немного растерянный и озадаченный. Идя в кабинет нэх Орты, он ожидал чего угодно, даже жесткого допроса, внутренне к нему и готовясь. Он — светлый, он заведомый враг, которого лишь волей Стихий занесло сюда, под крыло Кэльха. Однако все вышло совсем не так, и на допрос это не походило вовсе, разве что на очень умелый, спрятанный за обычной беседой. Нэх Орта и ее муж, нэх Лирс, тоже присутствовавший в кабинете, спрашивали его о доме, роде, почему в его имени аж два слова с «анн-», что значит «Аэнья», за что получил прозвище. Расспрашивали и о Кэльхе, как он себя вел в далекой чужой земле, и Аэно, развеселившись, ляпнул, что и вел прекрасно, и кушал хорошо, и спал просто замечательно. Шутка слегка не удалась: насели, выясняя, где же это сын так выложился. Пришлось рассказывать про круги. Слово за слово, и он сам не заметил, как рассказал едва ли не обо всем. И замер истуканчиком, когда с двух сторон осторожно погладили по голове.       — Натворили там дел, — тихо сказала нэх Орта, опуская руку. — А все на вас свалилось. Аэно, последний вопрос — что с Кэльхом? Где он успел найти нерешенных проблем по дороге?       Аэно помотал головой.       — Все из Эфара, нэх Орта, и он с дороги вообще не отдыхал, я полагаю. Мы ехали верхом, а он, скорее всего, почти весь путь пешком проделал и торопился. И... — он не знал, сказать ли ей о том, что Кэльх умирал? Сейчас-то уже все в порядке.       — И? — по-кэльховски мягко подтолкнул нэх Лирс.       — Он выгорал, — рубанул Аэно. — Давно, медленно.       — Выгорал, — повторила нэх Орта, но не от шока, а очень быстро обдумывая услышанное. — В прошедшем времени? Я не ошиблась?       — Нет, не ошиблись. Теперь все будет хорошо, ему только сил набраться и отдохнуть как следует.       — Ты хочешь разобраться, почему, — нэх Орта не спрашивала — утверждала. — Кэльх в тебе не ошибся... Иди, отдыхай. Оба отдыхайте.       Аэно поклонился и вышел, поспешил туда, где слышал гомон детских голосов и чувствовал скопление яркого, чистого огня юных душ. И не ошибся: конечно, младшие Солнечные насели на Кэльха, тормоша его и задавая тысячу вопросов в минуту. Аэно не все и понимал, тараторила не только Ирта. Его приход позволил Кэльху выдохнуть и строго осведомиться, все ли дела сделаны, отпустили ли учителя? Его заверили, что да, все закончено в рекордные сроки, не к ужину, а вот прямо-прямо сейчас. И Кэльх был вынужден сдаться.       Они хорошо посидели в его комнате. Кэльх пристроился за столом, положив на колени кусок деревяшки с прикрепленным листком и чиркая по нему разноцветными грифелями. Что там рисовалось, Аэно не видел — он устроился на кровати вместе с самыми младшими, подвинувшимися, потому что устал и с дороги. Остальные расселись кто где, кто на подоконник, кто прямо на пол, выудив откуда-то стопку плоских подушек. Ирта, гордая до невозможности, восседала у ног Кэльха, разложив перед собой целую кучу грифелей.       Кэльх рассказывал о Светлых землях, но Аэно слушал его вполуха. Куда интересней было наблюдать за молодыми огневиками, чужой семьей, такой непривычной и знакомо-теплой. Как замирали, распахивая рты, как тихонько спрашивали о непонятном, как пищали от восторга, когда Кэльх поделился, что довелось даже полетать. Ирта еще и успевала подавать нужные грифели, вылавливая из мерно текущего рассказа между делом брошенное странное «зеленый-зеленый зеленый» или «самый светлый туман».       Взгляд от младших сам собой перепархивал к Кэльху и прикипал к уверенным движениям тонких пальцев, крепко, но бережно держащих грифель, к тому, как они убирали за ухо падающую на лицо прядь волос, как выгибались в ироничной улыбке губы. Аэно снова отводил глаза, понимая, что залипает, что может смотреть вечно на любимого и не насмотрится. Что все это — неправильно, дети наблюдательны, он не должен себя так вести... И опять смотрел.       Очнулся, только когда в окна заглянуло заходящее солнце, позолотив комнату, а в дверь постучались, позвав ужинать. Дети бодро побежали за стол, не забыв собрать и сунуть на место подушки, а Кэльх протянул ученику листок, на котором, еще не дорисованный, вполне узнаваемо был передан вид с Носа. И три крохотных, едва заметных фигурки, парящие в облаках. Аэно не ожидал от себя того, что внезапно зашмыгает носом, как мальчишка. В глазах защипало, а к горлу подкатил ком.       — Это... талант, ну...       — Рысенок, ты чего? — растерялся Кэльх. — Я просто... вспомнилось.       — Мне очень, очень нравится! — Аэно уткнулся ему в плечо носом, стараясь взять себя в руки. — Можно, когда дорисуешь, повесить это на стенку?       — Конечно... Аэно, а... Поможешь потом написать твоему отцу? Я боюсь, если напишу сам — он прилетит и меня убьет!       — Да за что? — удивился юноша так, что и глаза сразу просохли. — Думаю, он только счастлив будет узнать, что и как у нас вышло.       — За то, как тебе больно от всего случившегося было, — Кэльх нервно разгладил замятый край листа, не глядя кинул его на стол. — И вообще за все.       — Было, и он об этом и так знал. Ведь знал, я прав? — Аэно перехватил его руку, сжал пальцы на горячем запястье, мимоходом отмечая, что да, в самом деле горячее, как он и привык, значит, уже все почти в порядке. Потянул к двери: — Идем, поужинаем, поговорим потом, когда мелкие угомонятся, хорошо?       — Хорошо, идем.       В обеденном зале их ждал накрытый стол и расставленные по нему незажженные свечи. И внимательные, требовательные и предвкушающие взгляды.       — Но ведь сегодня не праздник! — возмутился Кэльх, замерев в дверях.       — А твой приезд? — возразила нэх Орта, и он не смог поспорить. Глубоко вдохнул, шагнул к горящему у дальней стены камину — здесь такие повсюду были, в каждой комнате, где зажженные, где нет, просто с заранее приготовленными дровами. И из огня, восторженно крича, вылетел Чи`ат, раскинул крылья, пролетая над столом, касаясь кончиками перьев фитилей. Кувыркнулся через голову, уменьшаясь, и приземлился на плечо Аэно.       А свечи мягко горели, все до единой.       Аэно восторженно улыбался, втайне слегка даже завидуя: он бы с Урушем такой трюк провернуть не смог, хотя-а-а... если много тренироваться, то и рысь по фитилькам проскачет, да. Он поднял руку и все-таки принялся поглаживать, ласково перебирая длинные перышки, хохолок Чи`ата. Тот прижмурился, заклекотал тихонько на ухо.       — Идите есть уже, — позвал кто-то, и Аэно так с Чи`атом на плече за стол и сел.