Делай, что должно

      Когда спускались с вулкана, Аэно по привычке страховал и присматривался к Кэльху. На наблюдательность и внимательность он никогда не жаловался, заметить признаки какой-то застарелой усталости было нетрудно. Так что, когда вернулись к лошадям, он поймал мужчину за руку и с нажимом спросил:       — Когда ты нормально отдыхал в последний раз? В Эфаре?       — Наверное, — в голосе Кэльха сквозила неуверенность. — Тебя я обогнал всего лишь на сутки.       — И эти сутки разводил говорильню со своим другом, — без вопроса заметил юноша. — Ясно. Мы не поедем сразу к твоим. По дороге тебе стоит отдохнуть, задержимся в каком-нибудь городке.       Он снова приказывал, и было очевидно, что именно сейчас и именно он имеет на это полное право. И Кэльх подчинился, устало и покорно, только заметил:       — В паре часов отсюда будет Рашес, я знаю, где там остановиться.       — Показывай дорогу.       Аэно больше не закрывался, и ему совсем не нравилось то, что он чувствовал. Вернее, он понял, что это ему не нравится как раз за те самые пару часов пути, а в самом городе, когда Кэльх вел их к симпатичному постоялому двору, такому же основательному, как и все здесь, в Ташертисе, окончательно осознал, что именно. Огонь Кэльха казался пригасшим, словно пробивался через силу сквозь внушительный слой пепла. Со стороны, быть может, огненный маг и выглядел нормально. Ну подумаешь, вялый — кто не будет вялым после почти двух недель пути, хорошо еще, если не все шел пешком? Но... Угасшие, не такие яркие, как обычно глаза. Едва заметные заминки перед простыми вроде движениями — Кэльх даже перед дверью трактира замер на доли мгновения, будто не мог вспомнить, надо толкнуть или потянуть на себя. И еще он молчал. В другое время, даже усталый, в дороге он обязательно что-нибудь рассказывал бы: про земли, по которым проезжают, про друга, про то как добирался; или выспрашивал бы Аэно, да хоть про того же Крэша. Но огневик молчал. Так что распоряжаться юный нехин взялся сам. Заказал сытную, хоть все еще непривычную местную еду, согретой воды и бадью. И одну комнату на двоих. Он не знал, где Кэльх умудрился надорваться, но все признаки указывали именно на это. А значит, придется отогревать, делиться своим огнем, отпаивать медовой и бальзамной водой, благо, и то, и другое в седельных сумках Аэно было, и едва ли не больше, чем остальных вещей. Не зря взял, как чуял.       Еще, хотя все мысли и занимал Кэльх, Аэно заметил, как изменилось отношение людей. Пока он ехал с отрядом, к ним просто приглядывались, не лезли сверх меры, но и не глядели, как на чужаков, даже несмотря на его откровенно не местный наряд. Теперь же, когда с ним был хранитель — а, видимо, именно в этом было дело, — люди старались помочь. Искренне, Аэно прекрасно чуял идущее от них тепло, сочувствие, которым лучился тот же трактирщик, чем-то напоминавший Йета. О воде Аэно даже заикнуться не успел, трактирщик сам предложил. И тому, что комната одна, ни капли не удивился, покивал только, пообещав, что еда будет правильная, нэх может не волноваться. Им даже мыло принесли необычное, с запахом какой-то незнакомой Аэно травы. И ужин доставили прямо в комнату, огромный поднос принесли два дюжих парня, и поднос этот больше напоминал снятую с ножек крышку стола. Они же притащили и деревянную бадью, в которой при желании оба огневика поместились бы разом.       — Вы поешьте, нэх, а мы уж как раз нагреем воды.       Приноровившийся за время пути к полузнакомому быстрому говору Аэно понял сказанное, кивнул и поблагодарил. И принялся кормить учителя, подсовывая ему самые вкусные куски. Едва ли не напрасно: Кэльх ел так, словно не чувствовал и половины вкуса и аромата блюд, вяло и без аппетита. Даже вода, чуть ли не напополам разведенная медом, с щедрой порцией бальзама, не заставила его оживеть. Аэно уже не тревожился — ему стало страшно. Потому что такое состояние напоминало его, когда травили.       — Вызови огонь, Кэльх.       Тот не сразу понял, что нужно. Потом сжал кулак, нахмурился, пытаясь дотянуться до своей силы. На раскрывшейся ладони чуть трепетал крошечный язычок пламени.       — Просто устал, посплю — пройдет.       Аэно стиснул зубы. Чушь овечья! Даже уставший до края, как тогда, после лавины и лечения Ниилелы, Кэльх пылал чисто и ярко.       — Что с тобой? — юноша коснулся ладонью его лба, слишком прохладного для огневика. — Не вижу черных искр, значит, все же не отрава...       — Не знаю, — Кэльх пожал плечами. — Просто устал и замерз. А ты теплый, рысенок.       — Вот и буду тебя греть, — твердо решил Аэно.       Хотя это было ой какое нелегкое решение. Он попросту не знал, что теперь ему позволено по отношению к тому, кто все еще оставался его учителем. Даже если теперь над ним непрочно держащимся скальным карнизом не нависает долг сочетаться браком с незнакомым человеком, Кэльх не дал понять, что можно сделать еще шаг навстречу. Это было мучительно: любить, но держать расстояние. А в том, что любит Кэльха, Аэно признался себе давно. И теперь не мог разобрать: что-то изменилось, или же тот просто тянется к чужому теплу? Потому что сейчас именно Кэльх то и дело неосознанно ловил руку Аэно, пытался сесть ближе, лучше — вообще прижаться плечом, бедром, ловя малейшие отголоски чужого тепла. И улыбался, рассеянно и как-то беспомощно.       Аэно совсем не хотелось прерывать их посиделки за столом, но он наелся до отвала, а Кэльх... Кэльх просто больше не ел, не обращал внимания на полупустую тарелку. Да и в двери уже постучали парни, принесшие по два огромных ведра с горячей и холодной водой. Аэно поблагодарил их и отослал. Потом повернулся к Кэльху.       — Раздевайся.       Закрывать глаза он не собирался, как и отворачиваться. Все равно уже все видел, и купать Кэльха будет сам, он так решил. Пора вырастать из узких рамок Кодекса, его огневик ведь именно об этом говорил.       Раздевать Кэльха пришлось самому, тот путался в завязках и застежках. Это было страшно, особенно потому, что в памяти, словно верткий угорь в мутной воде, что-то такое вертелось, какая-то мысль-воспоминание, но пока не давало себя поймать. Что-то очень жуткое. Аэно старался не думать, стягивая с Кэльха тонкую куртку, которую местные называли «спаш», и рубаху. Потом, накрепко закусив щеку, взялся за широкий кожаный пояс, больше походивший на часть воинского доспеха, хоть и из мягкой кожи. У нэх Кэддока и этина Тульпа тоже были такие, на трех пряжках. Что-то явно местное, как у горцев их пояса с множеством привесных кармашков. Аэно расправился с этими пряжками довольно скоро, отправил пояс на табурет у бадьи, к спашу и сорочке.       Кэльх под его руками шевелился как кукла — из тех, что шили совсем маленьким детям, чтобы те их теребили, а потом, подрастая, играли, кроя одежду из лоскутков ненужной ткани. Раздевать его было как эту куклу, он почти не помогал, чуть не упал, попытавшись стянуть сапоги, на ногах удержался, только повиснув на плече Аэно. Замотал головой, пытаясь прийти в себя, но безрезультатно.       — Аэно, я...       — Все хорошо, я тебя удержу. Осторожнее, сядь. Давай ногу... Вторую... Теперь вставай, переступай. Садись, я вымою тебе волосы. И даже обещаю не дергать пряди, — улыбка получилась напряженной, и устроиться рядом с бадьей Аэно предпочел за спиной у Кэльха.       — Хорошо, рысенок... Только я сейчас, кажется, усну.       — Потерпи еще немного. Я один тебя вытащить не смогу, наверное. Потерпи, Кэльх... — Аэно принялся мыть его, старательно и аккуратно, вспоминая, как делал это в трактире этина Йета.       Это было сложно. Но стоило взглянуть в лицо огневику, как все дурацкие мысли испарились. Тот действительно почти спал, уронив голову на край бадьи. Только подступающий сон ничего хорошего не нес, Кэльх уже сейчас кривил губы, будто от боли, то и дело открывал глаза, пытаясь удержаться в сознании, наталкивался взглядом на Аэно, закрывал, чуть успокоившись, — и все повторялось сначала. В кровать Аэно его волок на себе, наскоро высушив обоих теплым воздухом. Наплевав на желание тоже ополоснуться, скинул все лишнее, оставшись только в полотняных гачах — подштанниках и простой рубашке с обрезанными рукавами, и поскорее скользнул под бок к вздрагивающему во сне Кэльху. Тот заворочался, прижался, забормотал что-то и затих, только когда Аэно обнял его, укутав одеялом.       Сам Аэно долго лежал без сна, вся эта ситуация не располагала к спокойствию. Потом выпитое за ужином внезапно попросилось наружу, а ведь он только-только устроился так, чтоб ни рука под головой Кэльха не затекала, ни одеяло не сползало с обоих. Мысленно выругавшись, он все же выбрался на двор, где еще с вечера заметил заветную дощатую будочку в глубине, скромно спрятавшуюся за какой-то сарай. Облегчив душу, вернулся, аккуратно обходя немногочисленных спящих на полу в главном зале людей, не настолько богатых, чтобы снять комнатку наверху. И уже у двери в их с Кэльхом комнату насторожился, услышав тихий стон и неразборчивый, полный муки вскрик. Влетев внутрь, Аэно кинулся к постели, к мечущемуся в кошмаре огневику. Тот откатился к краю кровати — тому, где совсем недавно лежал он сам, тянулся к чему-то, беспорядочно цеплялся за одеяло, дрожа всем телом. Быстрое, неразборчивое бормотание было почти неуловимо, куда четче прозвучал очередной стон, после которого Кэльх сжался в комок, как тогда, лежа в круге, на остывающем пепле...       Аэно словно молнией ударило — и всплыла кверху брюхом та страшная мысль-догадка, что он безуспешно ловил все это время. «А те, кто по какой-то причине выгорают медленно, становятся похожими на тряпичных кукол. Не сделают сами ни шагу, теряют нить разговора, забывают, что делали, не хотят есть и пить, потому что не могут ощутить вкуса еды, беспокойно спят или не спят вовсе. До сих пор никто не смог им помочь, и никто не понял причин такого выгорания, — рассказывал Кэльх, объясняя, что может произойти с перенапрягшимся огневиком. — Хотя обычно это происходит быстро. Огненные маги — те еще живучие твари: либо сгорают мгновенно, либо выкарабкиваются».       Содрав с себя рубаху и гачи, Аэно ввинтился под руку Кэльху, накрепко прижимая к себе и сразу окутываясь пламенем. Из камина, еще не прогоревшего до углей, выметнулся Уруш и пристроился за спиной огневика, принимаясь вылизывать его шею, фыркая на волосы, лезущие в пасть. Потом и вовсе прикусил за загривок. Наверное, больно: Кэльх вскрикнул, забился, выныривая из своего кошмара, потом почувствовал знакомое тепло и уткнулся лицом в грудь Аэно.       — Рысенок...       — Прости, мы... я не знал, как тебя разбудить. Теперь можешь спать, я не дам тебе замерзнуть, — Аэно не собирался засыпать, да и не смог бы сейчас. Хотя ему почему-то не было ни капли стыдно, что лежит совсем голый рядом с таким же «чистым пред Стихиями» Кэльхом. А тот вряд ли вообще замечал подобные мелочи. Он уже снова спал, не дослушав объяснения, но теперь хоть спокойно, завозившись, только чтобы устроиться поудобней.       Аэно медленно выдохнул, чуть передвинул голову и зарылся носом в пахнущие травами и немного огнем волосы, закрыл глаза... И открыл их от того, что солнечный лучик, пробившийся через щель в ставнях, нагло полз по его носу, отчего даже было немного щекотно. Или щекотно было от касающихся носа легких прядок, не расчесанных после купания и сбившихся в нечто невообразимое? Еще и Кэльх заворочался, волосы проехались по лицу, заставив Аэно звонко чихнуть и разбудить огневика. Тот заморгал, не понимая, где находится и что происходит.       — Аэно?..       — Айэ, — брякнул тот, жарко, невозможно краснея, кажется, целиком и полностью.       — Ты чег... А. Воздушники? — Кэльх вздохнул, но не сделал и попытки отодвинуться.       Аэно не ответил, только крепче сжал руки и коснулся губами его лба. Показалось, или сегодня он был чуть более теплым, чем вечером? Он не смог бы сказать точно, сам был слишком горячим от смущения и скручивающего все внутри жара. Вопреки опасениям, Кэльх не стал вырываться или протестовать. Только тихо спросил:       — Аэно, что вчера было? Ничего не помню, как в бреду. От скалы отъехали — и провал.       — Тебе было плохо. Настолько, что я решил... Очень плохо. Как ты сейчас?       — Холодно, устал, будто до Пальца и обратно бегом бежал, но жить вроде можно. Почему ты так смотришь?       — Тебе чего-нибудь хочется? Поесть? Меду? — допытывался юноша, усилием воли задавив неуместные сейчас желания, стараясь не прислушиваться к протестам тела.       — Нет. Аэно, что случилось? — Кэльх наконец сел, отодвигаясь и натягивая на плечи край одеяла. — Ты меня пугаешь.       — Это ты меня напугал, — Аэно вскочил и принялся натягивать одежду, сердито посматривая на него. — Выгореть вздумал? Не позволю!       — Выгореть? — Кэльх аж рот приоткрыл от изумления. — В смысле?!       — В прямом! Тебе напомнить? Дословно могу повторить все, что ты мне рассказывал. Про то, как медленно тухнет в огненном маге пламя, и каким он при этом становится!       — Так, погоди... Перескажи нормально, Аэно! Я действительно ничего не понимаю.       Аэно рывком затянул шнуровку на вороте сорочки, едва не придушившись, заставил себя подышать, сесть и пересказать все, припоминая самые, казалось бы, незначительные подробности и детали.       — Вот так. Из кошмара тебя выдернул Уруш, укусив за шею. А потом мы всю ночь грели тебя с двух сторон.       Внимательно выслушавший его Кэльх запустил обе руки в волосы, размышляя. Недоуменно глянул на спутанные пряди, потом снова стиснул голову.       — Так, — ничего хорошего это «так» не предвещало. — Так... Кажется, ты меня действительно от выгорания спас, рысенок.       Аэно, сердито копавшийся в дорожном мешке, фыркнул:       — «Нет спасения, нет спасения»! Кто мне говорил? Чушь овечья, буря вас раздери! Голову давай, я тебя после купания не расчесал и косу не заплел, ты похож на комок нечесаной шерсти.       — Вообще-то, в самом деле не было, ты первый умудрился, — серьезно отозвался Кэльх, пересаживаясь, чтобы Аэно было удобней. — И выгорать я, кажется, начал задолго до этого.       Аэно взялся за гребень, вытягивая из спутанной кудели на его голове по тоненькой прядке, выглаживая до состояния живого, струящегося сквозь пальцы шелка.       — Задолго — это когда?       — Когда Кэйлок подарил мне обруч. До этого все было четким, ярким... Как в Эфаре. После — начало затухать, медленно и почти незаметно. Я только сейчас это понял, раньше как-то жил и не задумывался. Сначала было слишком плохо, потом — слишком хорошо.       — В Эфаре ты был живым. До... недавнего времени.       — Две недели назад, ты хочешь сказать? — уточнил Кэльх. — Да. Когда от брата уезжал — и то так плохо не было. Я... я смирился. А это вообще не для огня!       — А теперь? — Аэно невольно сжал в горсти его волосы, ожидая ответа, придвинулся ближе.       — А теперь ты рядом, — отозвался Кэльх, и слабо еще, но верно повеяло теплом.       — И я буду рядом. Даже если тебе придется ехать в пустыню, а мне — в Неаньял, я все равно буду с тобой. Не избавишься.       — И не собираюсь, — серьезно кивнули в ответ.                     Естественно, никуда они не поехали, остались в городе на несколько дней.       Расчесанный и даже с заплетенной косой, Кэльх честно сказал, что из постели вряд ли выберется, если только до стола, поесть. Аэно покивал и пошел вниз, разбираться с оплатой и завтраком. Навстречу из-за стойки, едва завидев, как он спускается по лестнице, вышел сам трактирщик. Зал был пуст, если не считать какого-то мужчины, по виду торговца, неторопливо наслаждающегося поздним завтраком, и трактирщик все равно ничем особенным не занимался. Но к Аэно он обратился не со скуки, а с явным беспокойством в голосе.       — Доброго утра, нэх. С нэх Солнечным все в порядке?       — С ним будет все в порядке, этин... Стэр, — Аэно припомнил мельком слышанное имя, почти не сделав заминки. — Как только он поест и как следует отоспится и отдохнет.       — Это понятно, это сейчас будет. В смысле, завтрак, нэх. А то вчера напугали, вид был — иных краше на последний костер несут, — трактирщик ушел на кухню, сокрушенно качая головой.       Аэно мысленно с ним совершенно согласился. Он, когда как следует рассмотрел Кэльха, тоже испугался. А если бы не вышло отогреть? Было бы два последних костра, как пить дать. Оба — огненным.       Завтрак опять принесли в комнату те двое парней, что и вчера. Они же утащили бадью, потом один вернулся, сложив у камина приличную горку дров, взглянул на Аэно.       — Что-нибудь еще нужно, нэх?       — Не беспокоить, пока сами не выберемся.       Аэно запер за ним дверь на кованый крюк, сел на постель и принялся кормить Кэльха и есть сам, замечая, что и у него, глядя на слегка повеселевшего огневика, появился нормальный аппетит. Дрова тоже пришлись как нельзя кстати — развести огонь и позвать Уруша. Придавленный его лапой, Кэльх уснул почти моментально.       Вполне выспавшийся Аэно устроился у изголовья с привезенной из дому книгой, каким-то землеописанием. Сказать точнее он бы не смог — в книгу, хоть и раскрыл ее, так и не заглянул. Сейчас, когда Кэльх мирно спал, не ворочаясь от кошмаров и не вскрикивая, он мог подумать. Но и мысли были отрывочные и невнятные. Значит, никто прежде огневиков от выгорания не излечивал... А он смог. Но вряд ли ни одного огневика, заметив признаки медленного выгорания, не грели, значит, дело-то не в этом. А в чем тогда? Он снова и снова вспоминал короткий рассказ Кэльха о брате, однако зацепок не находилось. Придется пообщаться с этим Кай... Кэйлоком, чтобы понять. Но об этом он решил подумать позже, когда наконец доберутся до дома рода Солнечных.       Кэльх немного оправился уже на следующий день, на третий и вовсе заявил, что отлежал все бока, поэтому хочет хотя бы немного показать Аэно город. Тот не возражал. На первый взгляд, все города Темных земель, в которых он побывал, казались похожими. Ну так то на первый, да и не приглядывался особенно, пока ехали, слишком много думал и переживал. А теперь можно было пройтись по улице рядом с Кэльхом, нормально оглядываясь вокруг. Обнаружить, что стены домов много где украшают искусные барельефы, вырезанные в камне или выложенные кирпичом. Постоять, поглядеть на работников, споро меняющих черепицу на чьей-то крыше. Купить у лоточника непривычную, но вкусную выпечку, завязанную хитрым крендельком полоску теста, посыпанную толчеными орехами. Увидеть на главной городской площади фонтан, такой же приземистый, тяжеловесный, как и все вокруг. Только струи воды, звеня, взмывали на нереальную высоту, рассыпаясь дымкой, отчего было терпимо даже в жаркий полдень.       У фонтана они посидели вволю, мельчайшая водяная взвесь и говор воды напомнили Аэно горные ручьи и водопады родины, но сейчас он уже не грустил: понимал, что в любой момент, свободный от учебы, — пусть это и было практически нереально, — или от обязанностей хранителя, сможет подхватиться и отправиться туда, проведать семью. Это так грело, почти как присутствие Кэльха рядом, заставляло рысенка в груди тихо, едва слышно мурлыкать, ворочаться, перебирая мягкими лапами.       Они прошлялись по городу почти до темноты, присаживаясь передохнуть, где удавалось, чтобы вернуться снова на площадь, сели на тот же бортик, так же рядом, глядя на людей вокруг. Один за другим загорались фонари на стенах домов: степенный пожилой огненный с длинным шестом ходил и поджигал их, кивая чуть кланяющимся людям, попадающимся навстречу.       Аэно смотрел во все глаза: дома улицы никто освещать и не думал, если шли поночи* за дверь — брали лампу, или привыкали к темноте и ходили так. Ночное небо в Эфаре по сравнению со здешним небом было светлым, всегда можно было определить направление по чуть мерцающей пятиглавой короне Янтора, по Праматери Гор — еще одной горе, не видимой из долин Эфар-танна, но являющейся ориентиром на юге майората. А уж про звезды и говорить нечего, они были крупными, яркими, казались вешками-маячками, специально зажженными Воздухом для своих смертных детей.       Огненный прошел мимо, величаво неся горящий шест на манер знамени, кивнул и им. Кэльх чуть поклонился в ответ, правда, не вставая.       — Это свечник Рашеса, — пояснил он Аэно, когда огневик ушел дальше, зажигать фонари на улицах. — В смысле, Хранитель Свечи. Когда начинает темнеть, он зажигает свечу у себя дома и от её пламени запаливает все фонари. И всю ночь, пока горит свеча, ни один фонарь не погаснет.       — Здорово! — восхитился юноша. — Должно быть, это очень почетно: хранить свет улиц целого города.       Его восхищение, изумление, все чистые, детски-незамутненные эмоции изливались на сидящего рядом Кэльха бурным потоком, единственно для него явно унося из души что-то мерзкое, как остывший, превратившийся в липкую жирную грязь пепел.       — Очень, — улыбнулся Кэльх. — В свечники выбирают самых уважаемых нэх, тех, кто уже пожил и понимает ответственность. Ну, пошли ужинать? Я надеюсь завтра все-таки добраться до дома. Тут по-хорошему всего день пути.       — Я только за. Но если устанешь...       — По дороге есть еще небольшой городок, почти деревушка, во владениях моей семьи, — успокоил его Кэльх. — Остановимся на ночь там, не думаю, что нам откажут в крове.       — Мне все равно, где останавливаться, главное, чтобы с тобой вместе.       Аэно перестал скрывать от Кэльха свои чувства, хотя ничего прямо не сказал и на людях вел себя, как почтительный ученик рядом с учителем. Может, чуть более раскованно и свободно, но и расстояние все равно умудрялся держать, которое попросту исчезало, когда они оставались одни. Взять за руку, коснуться волос, притереться к плечу, вдыхая запах — все это были личные сокровища Аэно. То, что в последний год в Эфаре так явно демонстрировал, да и здесь продолжал демонстрировать Уруш.       Трактирщик, увидев их вернувшимися с прогулки, обрадовался, и было отчего: Кэльх больше не напоминал ходячий полутруп. Следующим утром этин Стэр наложил им в мешок всевозможной провизии, пожелал доброго пути и лично проводил до дверей. Просил передавать кому-то привет, Аэно не разобрал, кому именно, но Кэльх покивал, мол, обязательно, как только увидит.       В седле он держался вполне уверенно, так что первую часть пути преодолели быстро, остановившись, чтобы перекусить прихваченным. Кэльх, конечно же, ездил по этой дороге не раз, знал укромные места, куда можно было спокойно свернуть и посидеть, даже костерок развести, если будет такая необходимость. Они костер жечь не стали, поели так, всухомятку, и двинулись дальше. К вечеру как раз выехали к обещанному городку, уже мягко светящемуся огнями фонарей. С пригорка открывалось нереальное зрелище, особенно когда вспыхивали светлячки-огоньки там, где еще мгновение назад было темно.       — Переночуем здесь, — Кэльх свои силы оценивал здраво и понимал, что ехать в ночь сейчас не сможет, пусть и немного осталось. Вместо этого он каким-то неведомым образом сразу нашел дом, где их согласились пустить на ночь: проехал по улице, заглядывая с высоты седла во дворы, и у одних ворот остановился. На стук выглянул молодой парень, сначала не понял, в чем дело, потом расплылся в улыбке. Частил он так, что Аэно разбирал хорошо если половину слов, но Кэльх кивал, улыбался, отвечал согласно.       Им показали, где можно устроить лошадей, после позвали к столу, где они оказались в центре внимания целого выводка детей, чернявых и вертких настолько, что сосчитать их было просто нереально. Они носились туда-сюда — по делу, помогая матери, и теребили гостей вопросами. Аэно их и вовсе не понимал почти, дети, в отличие от их старшего брата или дяди — он так и не понял, кто кому и кем приходился, — частили еще сильнее, проглатывая окончания у вроде бы знакомых слов. Так что все разговоры он оставил на долю Кэльха, вежливо разглядывая первое настоящее жилище Темных. Замок нэх Чемса он таковым не считал. Должно быть, Кэльх себя в ата этны Каано чувствовал так же, хотя ему, не скованному еще не спавшей шелухой некоторых уложений Кодекса, было все же легче. Аэно же боялся временами пошевелить рукой: еще заденет что-нибудь или кого-нибудь.       Здесь… Здесь было уютно. Да, пожалуй, это ощущение роднило ата горцев и этот дом. Только уют был разный. Очень много резьбы: по дереву на боках многочисленной утвари, по краям каменной столешницы, покоящейся на толстенных ножках-пнях, по бокам глиняных мисок и кувшинов тоже вились узоры, где плавные, изящные, где резко-рубленые, так и звавшие коснуться рукой. Очень много каких-то мелких вещиц, для души и сердца, а не только для дела, крохотных деталей: вышивка на полотенцах, фигурки на полках, узорные тарелочки, на которые поглядишь в удовольствие, но и не положишь ничего... Все это на удивление не сливалось в мешавень, а наоборот, складывалось в одну картину, казалось яркими всполохами на простых бревенчатых стенах кухни. Именно кухни: здесь дома были из многих комнат, порой совсем крошечных, как чуланчик, в который шмыгали дети, доставая с полок тарелки для гостей.       — А что твой ученик молчит, нэх Солнечный? — накладывавшая в эти тарелки сытную кашу с мясом хозяйка неуловимым мановением руки остановила все разговоры.       Аэно этот вопрос понял, так как сказано было медленно, словно раздумчиво.       — Аэно еще не привык к нашей речи, — Кэльх ухмыльнулся так, что Аэно понял: сейчас что-то будет. — Но если вы будете спрашивать помедленней, то он может рассказать о своей родине, светлых землях. Только поесть сначала ему дайте! — последнее он добавил с показной суровостью, понимая, что дети, распахнувшие глаза на ставшего еще более интересным гостя, иначе и ложку до рта ему донести не дадут.       Аэно, внутренне проказливо усмехаясь, отвесил самый церемонный из возможных поклонов, выглядевший несколько комично оттого, что был сделан сидя.       Поесть ему все-таки дали. В основном потому, что сначала ели все, молчали вынужденно, а потом Кэльх отвлек детей, взмахом руки выпустив из очага своего Чи`ата, с важным видом принявшегося перепархивать с одних рук на другие, поглядывая круглым глазом и порой издавая тихие звуки, действительно похожие то ли на потрескивание, то ли на его имя. Наевшийся, отдохнувший и оттого преисполнившийся жизни и сил, Аэно, усмехаясь уже открыто, вызвал Уруша, небольшого, всего-то с домашнего кота. Ну, хорошо, с очень холеного и крупного кота. Только у этого огненного котика был короткий толстый хвост, длинные лапы, кисточки на ушах и типично рысья морда.       — А его... погладить... можно? — сверкая глазами и старательно делая паузы между словами, спросила самая младшая девочка.       — Можно, отчего ж нет? Только осторожно, не стоит таскать за воротник и уши, Уруш этого не любит.       Кэльх фыркнул: Аэно говорил как о настоящем животном, а вовсе не об огненном отражении внутренней сути мага. Некоторые огневики, конечно, так делали, но далеко не все. Впрочем, и не у всех огненные звери были такими живыми, обладающими пусть отраженными, но все-таки характерами. Уруш сейчас осторожно изучал протянутые к нему руки, пока еще именно позволял себя гладить, а не подставлял уши, то и дело поглядывал на хозяина, к которому на плечо перелетел Чи`ат. Птицу оставили в покое, и та принялась неторопливо перебирать клювом волосы Аэно.       — Хорошенький! — решила все та же девочка.       — А расскажете? Ну. Про свои земли! — попросил её брат.       Аэно поудобнее устроился у стены, прикрыл глаза и принялся рассказывать, стараясь не использовать слишком много горских слов или пояснять их по мере необходимости. И все равно его рассказ лился напевно и плавно, завораживая, рисуя почти зримую картинку. Должно быть, это был дар Стихии — Аэно не стал бы воином, в нем не было той внутренней готовности к бою, что отличала, к примеру, Чемса. Зато, займись он политикой, к зрелым годам превратился бы в прекрасного миротворца и дипломата. Но он станет хранителем, и этот дар ему понадобится весьма и весьма. Потому что хранителю нужно это, уметь говорить так, чтобы слушатели внимали молча, затаив дыхание, боясь прервать ту волшебную сказку, что разворачивалась перед глазами. Нарушил её хлопнувший в ладоши Кэльх и вторящий ему хлопок крыльев Чи`ата.       — Уже поздно, — напомнил он, и хозяйка, вытиравшая незаметно перемытую детьми за время рассказа Аэно посуду, кивнула, погнав всех спать.       Огневиков уложили прямо на кухне, подвинули широкие лавки от стола к стенам, кинули сверху запасные матрасы — и получились две вполне уютные кровати, узковатые, но не настолько, чтобы на них нельзя было провести ночь. Пожелав им хороших снов, хозяйка ушла проверять детей.       Аэно бы сдвинул лавки вместе, но не стал высовываться. Было жаль, что не сможет хотя бы рукой дотянуться: лавки стояли у разных стен, да еще и стол, задвинутый в угол, мешал.       — Как ты? — шепотом спросил он, хотя то, что огневик вызвал Чи`ата и не слег на месте с переутомлением, говорило о почти полном выздоровлении.       — Почти в порядке, — из-за края столешницы не было видно, но Аэно по голосу понял: Кэльх улыбается. — Не волнуйся, рысенок, спи лучше.       — Когда я от яда слег, ты волновался и почти не спал, я знаю, — проворчал юноша.       Ну как он мог не волноваться-то? За любимого, за того, кто учил, оберегал, лечил, и которому теперь самому требуется помощь.       — Но при этом мне на следующий день не нужно было садиться в седло и ехать знакомиться с чужой семьей, — возразил Кэльх, и Аэно внезапно понял: огневик просто... боится? Хотя нет, не то слово. Скорее, просто переживает, не зная, чем обернется это знакомство.       — Все будет хорошо, правда. Засыпай-ка сам.       Аэно понятия не имел, как оно все будет. Но как бы ни было, они пройдут через это вместе. Он просто постарается вести себя предельно вежливо, говорить поменьше, слушать побольше, держать глаза раскрытыми и беречь Кэльха.       Он все же задремал, чутко и сторожко, так что от тихого вскрика снова заметавшегося в кошмаре огневика проснулся мгновенно, подскочил, запутавшись в одеяле, и чуть не навернулся на пол, хорошо, успел ухватиться за стол и не наделать грохоту, а то весь дом бы перебудил. Хвала Стихиям, на тот, первый кошмар этот сон не походил. Кэльх никуда не тянулся, не сжимался, просто ворочался, беспокойно шептал что-то, морщился и был пусть не таким горячим, как обычно, но теплым. Аэно осторожно примостился на самом краешке его постели, взял за руку, принимаясь гладить узкое жилистое запястье, считая биение жилки под пальцами. Оно постепенно замедлялось, утихало, возвращаясь к нормальному для спящего человека ритму.       — Нэх? — тихонько позвали от двери. — Все в порядке?       Аэно вздрогнул, но вскакивать не стал, опасаясь потревожить сон Кэльха. Все равно ведь не услышал, как хозяйка дома подошла, сколько и что она там увидела и подумала, ему сейчас было почти безразлично.       — Он плохо спит, — ответил так же тихо, чуть слышно. — Простите, что побеспокоили вас.       — Все в порядке, я думала, это мои. Девочки спят отдельно, вдвоем, и порой начинают плакать, как отец приснится... — женщина вздохнула. — А вы зачем так сидите, нэх? Озябнете ведь, пока успокоите. Может, лавку помочь пододвинуть?       Молодой нэх пару минут просто смотрел на нее, глазами лупал, как разбуженная сова. До хозяйки только после этого дошло, что сам-то он из светлых земель, значит, воспитан иначе. Но юноша уже оправился от удивления, кивнул:       — Я был бы благодарен, этна Ушмин. Не хочу его разбудить шумом.       — Давайте тогда, тихонечко... Я один конец подниму, вы другой.       Так и сделали, крепко сколоченная лавка даже не скрипнула, когда переносили, боясь зацепить ножками пол, только тихонько стукнула, опустившись почти вплотную.       — А у вас не так плохие сны уговаривают? — шепотом спросила Ушмин, поправляя съехавший матрас.       — У нас горцы вешают над кроваткой дочери серебряных тапи, в смысле, отлитых из серебра, а над сыном — острый охотничий нож, выкованный к его рождению. И дурные сны не приходят, — Аэно улыбнулся. — А вообще, наверное, тоже так, только я не знаю.       — У нас тоже тапи вешают, только из глины, надо же, как схоже. Но если уж сон пришел — то первое дело хотя бы посматривать на спящего, чтобы чувствовал, что не один. Или сесть рядом, а если уж совсем плохо — поспать с ним, тогда точно все забудется. Доброй ночи, нэх Аэно, вам обоим.       — И вам, этна Ушмин, айэ маро**, — пожелал ей Аэно, укладываясь рядом с Кэльхом и беря его снова за руку.