Делай, что должно

      Младшие Солнечные разошлись едва ли не к полуночи ближе, только когда Аэно, спохватившись, непреклонно заявил, что ни один из них в воздухе не растворится и сквозь землю не просочится, так что можно спокойно оставить на ночь и дать отдохнуть. Устыдились все, вспомнив, что дядя и его ученик вообще-то с дороги.       — Но завтра-а-а... — протянула Ирта, уходившая последней.       — Завтра, как все дела сделаете, — мы ваши, — заверил Кэльх. Обнял подскочившую к нему девочку, та клюнула еще в щеку и убежала, прикрыв за собой дверь.       Некоторое время Кэльх так и сидел на корточках. Потом длинно выдохнул, шагнул к кровати, на ходу стягивая рубаху, и рухнул, широко раскинув руки.       — Вот теперь верится, что дома...       — А до того, что, не верилось? — Аэно, подумав, тоже снял только сорочку, оставшись в тонких полотняных штанах, единственных чистых изо всей взятой с собой в дорогу одежды. Остальное требовалось срочно постирать прямо завтра с утра.       — Вот когда заездили до полусмерти, тогда и поверил!       Правда, голос Кэльха звучал вовсе не так устало, как тот описывал. Он даже нашел силы встать, снять сапоги и аккуратно сложить покрывало, кинув его на стул.       — Идешь? Не уверен, что завтра нам дадут отоспаться.       — М-м-м... А куда мне? К стене или с краю? — Аэно было непривычно то, что кровать стоит вот так, не изголовьем к стенке. Но иначе в этой узкой вытянутой комнате было бы не протиснуться от двери к столу.       — Куда хочешь, за ночь все равно устроимся, как удобно. И, Аэно, ты хотел о чем-то поговорить?       — Хотел, но ты ведь устал? — юноша подумал и кивнул Кэльху на место у стены. Почему-то так показалось удобнее и надежнее. Чтоб не сбежал, если что, — пронеслось в мыслях.       — Не настолько, чтобы не ответить на твои вопросы. Я все-таки еще учитель, — вопреки словам улыбка была теплой, руку Аэно, устраивавшегося на освободившемся месте, поймал почти сразу, переплетя пальцы. — Рассказывай, рысенок?       — Рассказывать... Хорошо.       Аэно глубоко вдохнул и принялся рассказывать, вспоминая едва ли не поминутно полторы недели дороги от Эфара до замка нэх Кровь Земли. Почти охрип, а руке было уже немного больно от хватки Кэльха.       — А когда мальчишка-конюх сказал, что твоя лошадь уже готова, я думал — не сдержусь. Ты настолько не верил в меня, даже узнав до самого донышка? Ответь, только честно, Кэльх.       — Я настолько хотел оказаться рядом, что вообще себя не помнил. Знал только, что если отряд вернется без тебя — сорвусь искать. В тот же момент, едва услышав. Мне на все было наплевать, рысенок, — это был не тот ответ, которого Аэно ждал, но тот, какого просил, абсолютно искренний и честный.       — Огонь не может смириться, не должен, это не в его природе, ты сам это сказал. Я, увидев замок нэх Чемса, понял, что могу с ним только смириться, покориться, но не полюбить. Я бы не протянул там долго... — Аэно рывком перевернулся набок, обнимая Кэльха, пряча лицо в его плече.       — А я свалился бы в первом трактире, до какого добрался, — руки Кэльха сомкнулись за спиной, притягивая еще ближе. — И... Все. Выгорел бы. У нас был только один верный путь, рысенок.       Аэно крепко стиснул зубы, потому что молчать, не говоря тех слов, что жгли гортань, было тяжело. Только подсунул руку под плечи Кэльху, а вторую запустил в его волосы, перебирая и поглаживая так, как гладил Чи`ата.       — Спи, рысенок, — почему-то хрипло сказал Кэльх. — Просто спи, не переживай. Мы ведь выбрали правильное? Вот и пойдем дальше...       — Вместе? Даже если порознь, все равно вместе?       — Никуда я тебя больше не отпущу.                     Следующие дни Аэно приглядывался, принюхивался и обживался. Привык к вечерним посиделкам с младшими, начал рассказывать сам, даже огненную обережь дал пощупать. На следующий день ею же и отбивался от сестер Кэльха, пока тот хохотал в голос, глядя, как ученик взъерошенным рысем мечется по двору, уходя от двух на первый взгляд неопасных хлыстиков. Побывал в кузне нэх Лирса, поглядел, как тот ворочает неподъемным с виду молотом, подивился — и откуда такая силища в худых руках? Мышц будто и нет, одни жилы под кожей натягиваются, как канаты. Даже успел вместе с Кэльхом слазить на крышу, полюбоваться на окрестности.       Но на самом деле у всего этого была причина, Аэно ходил кругами, подбираясь все ближе и ближе, пока не оказался у своей цели: дверей мастерской Кэйлока. Один, как и хотел, потому что разговор был не для Кэльха. Потом расскажет, если сочтет нужным. Но говорить — одному.       Самого брата Кэльха Аэно до этого дня встречал только за столом. Тот ел быстро, сосредоточенно, и так же быстро уходил, не особо обращая внимания на шумную родню. Только иногда, считанные разы, сидел, замерев и наклонив голову на бок, вслушиваясь в чей-нибудь голос.       Аэно раньше бывал в ювелирных мастерских. В Иннуате их было две, одна — по камням, вторая — по серебру и золоту. Основной центр работы гранильщиков и золотых дел мастеров был на востоке Эфара, где добывались алмазы и сопутствующие им камни, а в реках мыли самородное золото. И его всякий раз завораживало то, как из невзрачного камешка рождается настоящее произведение искусства, как с виду простой булыжник вдруг раскрывает бесконечно прекрасное нутро, полное света и скрытых картин, как тяжелый бесформенный самородок вытягивается в тончайшую проволоку, а та превращается в настоящее кружево, обнимающее камень, в пушинку с каплей росы, в изящный резной листик горного папоротника, приютивший под собой гнездышко тапи.       Венец хранителя, сделанный Кэйлоком, был прост, изящен и... злил Аэно неимоверно. Настолько, что самому хотелось расплавить бронзовую безделушку. Он очень хотел посмотреть на пламя того, кто своими руками взял — и оборвал Кэльху корни, словно выдернул из лиственной розетки стрелку «снежного поцелуя», не догадываясь, что нежный цветок будет медленно умирать, даже поставленный в плошку с водой.       Поэтому не постучался, задушив мысль, что это невежливо. Толкнул дверь, шагнул внутрь, сразу увидев склонившегося над верстаком хозяина. Того сложно было не увидеть, он сидел у единственного окна, освещенный солнцем, тогда как остальная часть комнаты тонула в тени. Плечи не вздрогнули, поза не изменилась, головы Кэйлок не повернул, да и незачем ему было. Но вторжение учуял безошибочно, как и определил, кто к нему явился.       — Напомни, как тебя зовут?..       — В жизни не поверю, что ты не помнишь имя, которое слышишь за каждым завтраком, обедом и ужином, — фыркнул Аэно, не собираясь идти на поводу у этого человека. Да, Кэйлок был старше, как бы не вдвое, но возраст в его случае не являлся поводом для безусловного уважения.       — Честно — не запомнил, — Кэйлок пожал плечами. — Но могу говорить и так. Ты ведь поговорить пришел?..       — Поговорить.       А хотелось просто и без затей дать в нос, чтоб кровавой юшкой умылся. Откуда-то из босоногого детства вылезло это желание, так что запихал его Аэно назад вполне успешно. Не судить сгоряча. Хотя тут и слово это — «сгоряча» — было неуместно. Ярость остыла, а злость была вполне взвешенной и обоснованной.       — Ну так говори? — слегка даже недоуменно откликнулся Кэйлок. — Я слушаю. Или... А, понял.       Он все-таки отложил что-то маленькое, блестящее, от чего по стенам пробежали блики, и обернулся к Аэно, безошибочно повернув к нему незрячее лицо.       — Что понял-то? — Аэно с силой сжал подвеску на браслете. — Что?       — Ну, на меня обычно ругаются, что неудобно говорить со спиной. Но ты на что-то еще злишься... — Кэйлок наклонил голову на бок. Вместо ощущения взгляда Аэно как будто очень осторожно касались чужим теплом, едва-едва, и не заметил бы, не будь так сосредоточен, что аж вздрогнул, когда Кэйлок подался вперед.       — Браслет он делал?       — А ни от кого больше я такого подарка бы не дождался, да и не принял, — буркнул Аэно. — Да, я злюсь на тебя. Объяснить?       — Если можно. И... Можно потрогать?       Первым желанием юного нэх было спрятать запястье с браслетом за спину.       — Можно. И то, и другое. Однажды молодой нэх, призванный Стихиями, уехал из родного дома туда, где он был нужен очень многим. Оставляя того, кто был ему очень дорог. Оставляя не одного, вынужденный выбирать: или он, его любимый младший братик, остающийся с любящей и надежной семьей, или сотни людей, которые еще неизвестно как отнесутся к огневику, но которые погибнут, если он не приедет. Он выбрал долг, что упал на его плечи, словно целый горный хребет. Как думаешь, было ли ему легко?       — Не думаю.       Чтобы дотянуться до браслета, Кэлоку даже вставать не пришлось, дверь была рядом со столом. Он наклонился, опустив голову, медленно водил пальцем вдоль подвесок, то ли касаясь, то ли вслушиваясь во вложенное в них тепло.       — Ошибаешься. Ему было легко, потому что он знал — там, дома, его любят и ждут. Может, тогда он этого не понимал, но так оно и было. Только он ошибся. Когда вернулся, оказалось, что не ждут, что отпустили, совсем отпустили, лети, Кэльх Хранитель, храни себе, кого хочешь. Все равно что выкинули голубя из гнезда, а гнездо — сожгли и пепел развеяли: свободен, птица. Легко ли ему леталось, Кэйлок Зрячие Руки?       — Но... — тот совсем опустил голову. — Разве это не правильно? Что нельзя хранителя — только себе. Что это плохо и дурно, желать, чтобы он был рядом, когда нужен другим? Я его и отпустил...       — А скажи мне, может ли гореть огонь на голом камне? Может ли выжить выкинутый из гнезда птенец-слёток, которого не кормят родители? Может ли расти травинка, у которой оборвали самый главный корень, но оставили другие — тонкие, как ниточки? А еще скажи, разве нельзя любить и знать, что вернется, что любит и переживает, уезжая, стремится домой, чтобы обнять? Скажи, будет ли сильным и ярким тот хранитель, которого любят, как бы далеко он ни забрался и как бы долго там ни застрял?       На эту тираду, высказанную почти на одном дыхании, Кэйлок не ответил. Перебирал нервно пальцами, потом резко выпрямился.       — Можно к тебе прикоснуться?       — Можно, — Аэно вздохнул. — Я понятно объяснил, за что я на тебя зол?       — Понятно.       Встав, Кэйлок внезапно оказался даже выше отца, просто когда сидел, очень уж горбился. Моргнул, «глядя» поверх головы Аэно, прикоснулся — именно прикоснулся. Кончиками пальцев пробежался по лицу, очертил контур, задержался на виске, где опять выбилась прядка, провел по щеке, мазнув по краю губ.       — Ты понятно объяснил, — повторил он. — Вообще все.       — Что ж, тогда... Меня зовут Аэно. Извини, что потревожил.       Чужое прикосновение, пусть и такое осторожное, было... неприятно, и Аэно удивился сам себе, ведь спокойно относился к тому, что к нему прикасались дети, родители Кэльха, его сестры. Потом только, выйдя из мастерской, понял: неприятно было потому, что говорил-то, по сути, с тем, кто едва не убил Кэльха.       Ощущение, будто на лицо налипла паутина, никак не желало уходить, и он остановился, принявшись яростно тереть кожу. Немного полегчало, Аэно заозирался, соображая, к какой из лестниц идти, чтобы спуститься во двор, и вздрогнул, услышав гневный вопль. Слов было не разобрать, но голос он узнал, вопила одна из сестер Кэльха, он их пока еще различал с трудом — близняшки ведь, очень похожие. Ей отвечал такой же громкий и яростный голос чернявого нэх, Аэно все время забывал его имя: то ли Теккер, то ли Теккаш.       Идти в ту сторону явно не стоило, так что он двинулся в обратном направлении: лестниц в доме было несколько. Далеко не ушел, наткнулся на Кэльха.       — Аэно? Я тебя как раз ищу... Кстати, мне не послышалось, там действительно Риша ругается?       — Ага, опять. Они так часто? — Аэно просто представить не мог, как бы его, к примеру, родители вот так орали на весь замок. Да у горцев вообще не было принято выносить свои ссоры на люди.       — Временами. Так, если они там... — Кэльх быстро что-то прикинул, схватил Аэно за руку и потащил за собой, буквально впихнув в небольшой коридорчик, уводивший к пристройке.       Вовремя, почти тут же раздались тяжелые шаги. Тяжесть объяснялась просто: идущий мимо нэх тащил на руках жену и вряд ли бы заметил случайных свидетелей, даже попадись они прямо на пути. Сложно заметить, когда не видишь ничего вокруг, отчаянно целуясь.       — Не поверишь: у Риши, несмотря на эти вечные ссоры, трое, а Шима со своим тихоней умудрилась шестерых родить, — почти пожаловался Кэльх, когда парочка скрылась из виду.       — А у кого из них в роду водники хвостами поплескали? — фыркнул Аэно. — Хотя, не говори, я и сам догадываюсь, что у Солнечных.       Потом пересчитал детей и удивился: старших было восемь, еще двое, совсем малыши, с остальными не бегали и за общим столом не сидели, не доросли. Но один получался лишним: Кэйлока, что ли? О чем и спросил. И получил в ответ:       — Да нет, самый младший — мой.       После чего долго смотрел на Кэльха, и чем дольше — тем больше хмурился.       — Сколько мы уже тут, напомни-ка мне?       — Кажется, меньше недели... Да, точно меньше. А что?       — И ты до сих пор молчал? И сына на руки при мне ни разу не взял? — Аэно глянул как-то обиженно и сердито.       — Да я... — Кэльх дернул себя за волосы, и когда только успел привычку перенять. — Он мне как еще один племянник. Заходил, повозился, пока ты у матери был, но толку-то? Ему меньше двух лет, я для него просто незнакомец.       — Кэльх, ты дурак! — рассвирепел Аэно. — И ты еще на моего отца ругался! Да ты ему и останешься дядей-незнакомцем, а он! Твой! Сын!       — Аэно... Успокойся рысенок, ну? Я на нехо Аирэна ругался, потому что он из-за любви так с тобой поступал. А я... Я к нему ничего не ощущаю, понимаешь? Как и к Лашши, — вины в голосе было хоть отбавляй. — А через силу гореть — не умею.       Аэно заморгал, по-новому взглянув на того, кого любил безоглядно. Это стоило обдумать сперва, чтобы не наговорить и не натворить глупостей. О чем он Кэльху и сказал:       — Пойду, посижу на ручье, если меня оттуда мелкие разбойники не выкурят.       — Приходи потом, я у себя буду.       Аэно ушел на ручей, протекавший через лощину, на разведанное за эти дни укромное местечко, где над образовавшейся в излучине небольшой тихой заводью нависало подмытое водой дерево, успевшее крепко ухватиться за землю корнями и так и продолжившее расти. Забрался на шершавый ствол и замер, сосредоточенно обдумывая то, что успел узнать.       Итак, у Кэльха есть сын, но нет жены. Вернее, та девушка, Лашши, которую он поначалу принял за жену Кэйлока, и была матерью Кэльхова сына, но они никогда не сочетались браком и не смогут, потому что хранителям запрещено иметь семью. Вот тоже — дурацкий с одной стороны закон. С другой, понятный: хранитель, у которого есть семья, не кровные родственники, а жена-муж, дети, будет думать прежде о чем? Да уж не о равновесии, а о том, как бы к ним вернуться и обеспечить. Так что все тут ясно. Лашши приняли в род Солнечных, когда она родила ребенка Кэльху. Случайно? Да как бы не так, Кэльх — и случайность? Это очень вряд ли. Еще один неизвестный пока ему закон, обязывающий хранителя оставить свое семя? Возможно, и даже логично, хранителями становятся сильные нэх, преступно было бы не дать им продолжиться в детях, вдруг унаследуют силу родителя? Отсюда, возможно, и корни равнодушия Кэльха, дитя, зачатое по обязанности... Нет, это был бы не Кэльх.       Аэно едва не свалился в воду, так извертелся на стволе, обдумывая и так, и сяк полученную информацию. Очень неполную, что и понятно. Наконец, решительно спрыгнул на землю и поспешил к дому, говорить с Кэльхом. В голове вертелось, что тот мог попросту побояться привязываться к Лашши и сыну, чтоб не вышло, как с братом.       Стучаться уже второй раз за день не стал. Заглянул тихо, скользнул взглядом по кровати, по пятну света на полу, по силуэту в нем. Кэльх сидел на подоконнике, рисовал что-то. Заслышав, поднял голову:       — Аэно?       — Я понял, что ничего не понял. Рассказывай, или я с тебя не слезу, — Аэно решительно закрыл дверь на крюк и прошел к подоконнику, по пути выдергивая из горы подушек себе парочку, устроился на полу у ног Кэльха и требовательно уставился на него.       — Все просто, — Кэльх снова вернулся к рисунку, чиркнул грифелем зло. — Хранителям рекомендуется оставить детей. Тем, кто последний в роду, так и вовсе в обязательном порядке, а остальным — очень настойчиво советуют. Я теперь понимаю: выгорал, искал тепла. А тогда ударило в голову, что надо бы, неизвестно, куда дернут в следующий раз, а так почти погодки выйдут, Риша как раз своего носила. Ну и нашел Лашши, договорился. Она инженерией бредит, хочет в столичный Счетный Цех уйти учиться. Это дорого стоит, а пока готовишься — нужно что-то есть и где-то жить, мой род может все обеспечить. Дурак я был... Не может такое тепла принести!       Аэно потянулся к нему, взял за руку, вынимая из пальцев грифель. Помолчал, поглаживая ладонь и запястье.       — И все же ты немного не прав. Объяснять не стану, но ты, надеюсь, не будешь против, если я познакомлюсь с ними обоими поближе?       — Зачем? С сыном — понимаю, а с Лашши? Она скоро учиться уедет, так мне и сказала. Мол, второго — не дождешься, и не проси, некогда. Ей и на первого-то все равно, он Ришу и Шиму мамами зовет.       — Хорошо, я посмотрю, — уклончиво ответил юноша. — А сын — это твоя часть, как бы ты не отрекался. И мне... будет дорог так же, как и ты.       — Рысенок... — Кэльх пытался сказать что-то еще, но вместо этого сунул ему в руки рисунок.       Быстрый, слегка неряшливый, местами линии размазались, когда на грифель жали слишком сильно. Но как всегда узнаваемо, до боли, до сиплого выдоха: это он, Аэно. Танцует на углях, и... красивый. Другое слово на ум не шло: на рисунке он был очень красивым. Таким, каким никогда себя не видел. Таким, каким в его собственных глазах был Кэльх. Показывать это кому-то еще Аэно бы не стал ни за что. Это было только его, только для него. Это было... что-то очень личное, несказанное словами и даже прикосновениями, но тем не менее явное. Он молча прижал рисунок к себе, наклонился вперед и потерся о ладонь Кэльха виском, как Уруш, подставляющий уши под ласку.       — Я тогда думал, что не умею любить, — пальцы Кэльха мягко погладили за ухом, скользнули по краю. — Лашши — просто симпатичная девушка. Вез её домой и ничего не чувствовал, даже зная, что она носит моего ребенка. Так легко ушел, попросил Чемса присмотреть за ней, в Эфар сорвался сразу же. Только там понял: умею.       — Умеешь... — эхом отозвался Аэно, прикрывая глаза, и крепко прикусил губу, пытаясь хоть немного утихомирить сорвавшееся с привязи тело и сознание. Он уже около месяца никак к себе не прикасался. В Эфаре слишком нервничал, по пути к «жениху» — не хотел, по дороге сюда — выматывался, здесь же просто почти никогда не оставался один в достаточной мере. И пальцы, тронувшие губу, заставили вспыхнуть от стыда.       — Не делай так, рысенок, — попросил Кэльх. — Не могу, когда тебе больно.       — Мне не больно, — голос сорвался на хрип, полыхнули следом за ушами скулы, стало жарко до скулящего стона, задавленного лишь усилием воли. В следующий момент никакой воли не хватило, прорвался-таки, когда почувствовал вместо пальцев сухие губы. Одно касание, но... Он бы вцепился в Кэльха, в его волосы и плечи, чтобы продлить, еще хоть чуть-чуть. Прижался бы всем телом, без единого слова объясняя, что с ним творится. Но все еще не понимал: можно ли? Имеет ли право?       — Рысенок... Помнишь, что я говорил? — так же хрипло спросил Кэльх.       — Я... помню! — все же прянув вперед, Аэно выстонал это ему в губы, в мгновение ока устроившись на коленях. — И спрашиваю: можно?       — Нужно, — добавить «Аэно» Кэльх не успел.       Он и потом-то не смог бы описать, что творили тем вечером, кроме как одним невинным словом: «целовались». Было и еще, много чего еще, но… В памяти именно эти первые поцелуи выжгло, каленым железом отпечатало, даря новую уверенность: его любят, помнят и ждут. Всегда, что бы ни случилось.