Восьмой грех

Геллерт подпирает кулаком щёку, вторя своей детской привычке, от которой его безуспешно пытались отучить в Дурмстранге. “Герр Грин-де-вальд, руки! – фрау Вольф никогда не повышала голос, сутулая, сухопарая, небольшого роста с пепельно-серыми волосами. – Сколько я должна повторять? Положите их на парту, как я вас учила?” - Руки перед собой, левая вдоль края парты, правую на левую, - вслух проговаривает взрослый Грин-де-вальд, по инерции касаясь локтя, в том самом месте, куда фрау Вольф тыкала кончиком своей волшебной палочки, удлинённой под указку, всякий раз, когда он вновь забывался и подпирал кулаком щёку. Педантичная сука. Она всегда его жутко раздражала, и Геллерт прекрасно знал, что у них это было взаимно. Хорошо, что её предмет не требовал особых навыков для того, чтобы знать его на пятёрку. История Тёмной магии – просто теория, достаточно лишь читать параграфы перед занятием. Грин-де-вальд делал больше – зубрил слово в слово. Фрау Вольф могла лишь скрипнуть зубами на его идеальный ответ, с таким видом будто собиралась завыть. Ещё раз пролистает учебник, проведёт костлявым пальцем по строчке, задумчиво постучит жёлтым ногтём по странице, бросив на своего ученика суровый взгляд исподлобья. “У вас ко мне есть ещё вопросы, профессор? – Геллерт даже позволял себе лёгкую улыбку, заведя руки за спину и перекатываясь с пяток на носки. – Или я могу садиться?” От такой наглости она вспыхивала, но оценку снизить не могла. Закончилось тем, что на общем собрании профессоров Дурмстранга во главе с директором по поводу исключения Геллерта на последнем курсе , фрау Вольф громче всех заявляла, что такое поведение недостойно ученика Дурмстранга, что нужно знать границы дозволенного и проявлять уважение к своим сокурсникам, а то, что он сделал, говорит лишь о том, что "герр Грин-де-вальд" лишь самоуверенный, наглый мальчишка, а не достойный выпускник их школы. Поправка – выпускником он так и не стал. Уходил в ночь, сразу после того, как абсолютным большинством было проголосовано о его исключении. Теперь настала его очередь выть. Покидал вещи в чемодан вперемешку с книгами, забыв о том, что всегда складывал их по алфавиту и аккуратно подвязывал бечёвкой. До сих пор помнит, как шёл по коридору, ненавидя всех и вся, мысленно проклиная школу, учителей, директора и всех своих однокурсников, которые не умеют держать язык за зубами. Особенно некоторые. Сейчас Геллерт уже смело может себе признаться, что тогда у него было до странности простецкое желание пойти и сломать нос этому Янко, у которого был язык без костей. Ударить так, чтобы хрустнули костяшки, почувствовать как носовая перегородка этого болтуна прогнётся под тяжестью его кулака, увидеть кровь, услышать стон боли... Но он сдержался, потом стало лучше, легче. Особенно после того, как он нарисовал знак Даров смерти прямо под окнами кабинета фрау Вольф, его не смыть, не закрасить, разве что стену снести, но они этого не сделали. Это как подпись, напоминание, обещание вернуться, но не им, а самому себе. Грин-де-вальд ведёт пальцем в воздухе – треугольник, мантия-невидимка, спрячет от смерти и косых взглядов однокурсников, внутри круг, воскрешающий камень, может вернуть тебе любимых или дать целую армию мертвецов, и тонкая линия от середины основания до противолежащего угла, Бузинная палочка, один взмах, и все враги повержены. Вроде сказка. На самом деле реальность в обёртке чужой фантазии, чтобы правду поняли лишь немногие. И только единицы из них, поверив в собственные силы, отправляются на поиски даров. В том-то и смысл - верить не столько в сказку, сколько в самого себя. - Господин? – Геллерт поднимает взгляд и вспоминает, что слушал протокол прошедшего собрания, который ему зачитывает Анна. Всего десять человек, но затянулось часа на два, в итоге протокол на десять листов. – Я всё правильно запротоколировала? Могу приступать к зашифровке? Молодая, ответственная девочка, которая выполняла обязанности секретаря. Анна – Анечка, как её за глаза называл Кантанкерус Нотт, намекая на её русское происхождение – вытягивается по струнке, как стойкий оловянный солдатик. Глазастая, быстрая, делает всё, чтобы не соответствовать канонам этикета «английской леди», хоть таковой никогда и не являлась. Вступила в ряды одной из первых, чем очень гордится, но не терпит, когда ей указывают на её возраст и пол. - Скажи-ка мне вот что, - Геллерт поднимает голову, смотрит пристальным взглядом, подмечая, как плотно сомкнулись пальцы девушки на листках протокола, - как ты училась в школе? Она хлопает глазами, синими, как лесные озёра, разве, что плеска воды не слышно. Грин-де-вальд любит задавать странные вопросы, те, которые намекают на что-то, подводят к чему-то. Анна уже привыкла, но ещё не поняла до конца в силу молодости. Главное - отвечать честно, открыто, за ложь не убьют, но "шкурку" потрепать могут. Женщины - это не совсем люди, скорее существа, по мнению Геллерта. Именно существа, потому у них какая-то иная система восприятия мира. Не искривлённая, не неправильная, просто иная. Они способны любить человека до потери пульса, отдаваться до конца и без остатка, но стоит этой любви закончиться, они и бровью не поведут, увидя бывшего возлюбленного в пасти дракона. Поэтому их преданность дорого стоит. До поры, до времени. - Я… хорошо училась, - говорит неуверенно, колеблется, но не боится. – Но ни чем особо не выделялась, господин, просто… просто училась. А вот осознание человеком, что он ничем особо не выделяется, является очень важным фактом. О многом говорит - Очень хорошо, - Геллерт прячет озорную улыбку за равнодушной усмешкой, но ответ его устраивает. – Ты знаешь о том, что Кантанкерус зовёт тебя Анечкой? Даже при мне, но только, когда ты не слышишь. Она густо краснеет, и её лицо становится пунцовым как помидор, особенно на фоне светлых волос. Но её губы так и норовят раздвинуться в улыбку. - Знаю, сэр, - интересно то, как меняется её голос. – Он случайно увидел, что я писала письмо отцу и подписалась “Анечкой”. – поднимает взгляд и, увидев в глазах Грин-де-вальда лишь вежливый интерес с крохотной искрой детского любопытства, прибавила: - меня так дома называют. Называли. Теперь Геллерт уже не скрывает своей снисходительной улыбки. Да, это действительно забавно. Девочке пришлось бежать из родной страны за участие в неком революционном кружке, почти всех его членов повязали, некоторым удалось бежать. Анна, отрезав толстую косу своих платиновых волос и переодевшись в мужскую одежду, сбежала заграницу, теперь раз в три месяца отправляет родителям письма, старательно их шифруя, потому что до сих пор находится в розыске. Если бы не её страсть к работе с бумажками и талант шифровальщицы, Геллерт бы и не взял её под своё крыло. В ней есть эта "дьяволинка", почти невидимая, невесомая, как пёрышко. Во время их первого "собеседования", Геллерт прямо задал Анне вопрос, каким образом, ей, молодой девчонке удалось упорхнуть из-под носа суровых российских авроров. Она виновато улыбнулась и призналась в том, что одна из её обязанностей в том "кружке" было хранение общей кассы. Сумма была приличная, а под суд не хотелось. Совсем не хотелось, поэтому деньги пошли на то, чтобы перебраться через границу, хорошенько попетлять, уходя от погони, сделать новые документы и осесть в Великобритании. "Ах ты, маленькая дрянь" - беззлобно прошипел Грин-де-вальд, не скрывая своего мимолётного восхищения, погрозил Анне пальцем и одобрил, чтобы она примкнула к их "кружку по интересам". Но надо ей кое-что напомнить. - Просто знай, что ваши отношения не должны мешать вам выполнению моих приказов. В случае столкновения интересов, Анна, - он поднимает указательный палец правой руки вверх, - я не буду разбираться, что между вами, переглядки, любовь-морковь, хоть четверо детей, мне всё равно. У нас есть цели поважнее. Она кивает головой, высоко вздёрнув подбородок. Цель ей гораздо дороже какой-то любви. Чувства проходят, а амбиции грызут изнутри, пока ты не предваришь их в жизнь. Но в случае если не пройдут, тоже ничего страшного. Им всегда можно найти применения, даже в работе. - И ещё вопрос, - теперь вещи поважнее, - что там с господином Скамандером, он очнулся? Август должен был тебе сегодня доложить по поводу его состояния. - Да, он приходил сегодня перед собранием, как раз в то время, когда вы велели вас не беспокоить, - заправляет прядь за ухо. – Август вчера был на дежурстве и побывал у Мистера Скамандера в палате, чтобы самому посмотреть его медицинскую карту для отчёта вам. Состояние стабильно тяжёлое, сильное истощение, но организм борется, по его словам, несмотря на то, что в сознание мистер Скамандер так и не пришёл. Родители навещают его ежедневно, а сегодня утром, - бросает в сторону Грин-де-вальда тревожный взгляд, - сегодня утром они перевезли его к себе домой, в поместье. - Очень хорошо, - добавляет Геллерт, потирая рукой подбородок, – значит, пока всё идет, так как я и предполагал. Можешь идти, Анна, протокол к зашифровке одобряю, по старой схеме, разумеется. Она кивает и направляется в сторону двери, спотыкаясь о подол своего тёмно-синего платья. Да, забавная девочка, Нотта можно понять. - Анечка, - она оборачивается и снова краснеет, как чёртов помидор. Геллерт закатывает рукав пиджака, расстёгивает манжет на белоснежной рубашке, обнажая запястье, вокруг которого обмотана золотая цепочка медальона. – У меня к тебе будет особое задание в скором времени. - Какое особое задание, господин? – а вот её привычка хлопать глазами уже немного раздражает. Геллерт держит паузу, щёлкает крышечкой медальона, но не спешит его открывать. - Пока точно не знаю, завтра скажу, просто имей в виду, что я очень расстроюсь, если ты его не выполнишь, так как это мне нужно. Всё поняла? - Да, сэр. - Тогда иди. Как только закрывается дверь, Грин-де-вальд открывает медальон. Младший брат Тесея по ту сторону колдографии вздрагивает, но не прячется, когда Геллерт ведёт кончиком указательного пальца. Это что-то запредельное, ядовитое, жгущее изнутри. Грин-де-вальд знаком с этим чувством, подбирается диким зверем, готовым вцепиться в глотку, отравленное похотью, пульсирующее открытой раной, но, с этим можно было бы смириться, если бы это наваждение не было окаймлено тонкой полоской нежности. Почти незаметной, но сдерживающей весь этот поток алого, красного, перчённого, горчащего на языке и отдающим зудом на кончиках пальцах. Геллерт смотрит на колдографию, любуется в который раз за все четыре дня, запечатлев лицо Ньюта на изнанке век, воспроизводя на основе воспоминаний Тесея цвет волос, их мягкость, оттенок глаз, хоть то было и не настоящим, отвлекающий манёвр аврора, но… Прежде чем Тесей выкинул его из своей головы, Геллерт прикоснулся к Ньюту, неживому, фантомному, смотрящему сквозь него, с крохотной ранкой в уголке губ, шершавой на ощупь. Грин-де-вальду вдруг пришла в голову мысль о том, что Ньют наверняка много улыбается и облизывает губы, из-за чего у него треснутый до крови левый уголок. Геллерт не выдерживает, закрывает медальон, сжимая его в кулаке до боли в ладони, так что цепочка щекочет запястье, прислоняет ко лбу, тяжело дыша. Давно у него такого не было. Вышито чёрными нитками на подкорке черепа, обведено алыми чернилами. «Хочу, хочу, хочу» «Геллерт, не выдумывай, ты же прекрасно знаешь, что я не выношу животных и птиц, в том числе. Отнеси этого воробья туда, откуда взял, к тому же осенью ты отправишься в Дурмстранг, с собой его взять нельзя. Всё, это не обсуждается. Я твой отец и ты обязан меня слушаться». Воробей был рыжим, с поломанным крылом, Геллерт отнёс его в лес, злясь на отца и себя самого, за то, что пока не может сам вылечить птицу, которая тихо пищала в ладонях, будто просила не бросать её. Но он не мог ослушаться отца, поэтому оставил воробья в тени дуба на самом краю леса. На следующей день его там уже не было. Геллерт же не был виноват в том, что этот воробей так выделялся на фоне остальных серых птиц своим рыжеватым оперением, не виноват, что он подлетел слишком близко. Крыло хрустнуло почти не слышно. Стихийная магия, впервые вышедшая из-под контроля на его памяти. Он долго укачивал птицу в ладонях, потом понёс домой, отец не одобрил. Теперь его нет, Геллерт может ломать крылья кому захочет, чтобы они не улетели, чтобы не сопротивлялись, когда он берёт их в свои руки и несёт домой, впоследствии не чувствуя мук совести, когда решит оставить их позади. Ньют, Ньютон. Странное имя, неуклюжее, плохо ложится на язык, но так подходит этому рыжеволосому недоразумению. Да, именно недоразумению, такие вечно попадают в передряги, от того и коленки, содранные до крови. Геллерт барабанит пальцами по столу, скребёт ногтями по лаковой поверхности, совсем забыв о бумагах, с которыми собирался поработать. Снова наматывает цепочку медальона на запястье, пряча её под рукавом рубашки, смотреть на эту колдографию – всё равно, что метаться в лихорадке, надеясь выздороветь, от того, что тебе показывают пустой пузырёк из-под лекарства. Грин-де-вальд прикрывает глаза, глубоко выдыхает и тянется сознанием за пределы своего кабинета. Вдоль коридора, мимо полотен с пейзажами севера, висящих на стене, вниз по витиеватой лестнице, под самый потолок и скользнуть в приоткрытую дверь библиотеки. Так и знал. Анна сидит за столом, зарывшись в бумагах и схемах, водит волшебной палочкой по бумаге, шепча заклинания, время от времени смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. Кантанкерус сидит напротив, подвинув кресло к столу, сверлит девушку немигающим взглядом. - Что, так и сказал? - Слово в слово, - пожимает плечами Анна. – И я тебе уже говорила, что мне сейчас не до этого, одна ошибка и мне придётся всё переделывать. Господину это не понравится. Нотт щурится. - Я просто посижу здесь, - ведёт своей рукой в опасной близости от её. – Посмотрю на тебя. Мило. Только что сахар на зубах не скрипит. Анна вздрагивает от чьего-то холодного прикосновения, мимоходом коснувшееся волос. Кантанкерус поднимает голову, обеспокоенно осматривается. Прикоснуться холодным к его сознанию, спокойному, размеренному, как лесное озеро, но стоит только тронуть, и по воде пойдут круги, нарастающие вместе с паникой. Нотт ёжится, неуверенно, сомневаясь, произнося: - Господин? По воде идёт беспокойная рябь, когда в ней мелькает отражение Геллерта. «Поднимись в мой кабинет, Кантанкерус, - и Грин-де-вальд легонько шлёпает ботинком по кромке воды, заставляя Нотта поморщиться, - и не лезь к девчонке, если она что-нибудь напутает наказаны будете оба». Геллерт открывает глаза как раз тогда, когда Кантанкерус стучится в его кабинет. - Входи. Нотт заходит уверенно, становится перед столом Грин-де-вальда, хотя волнение всё равно внутри него, беспокойно скребётся, ожидая подвоха. Геллерт доволен произведённым эффектом, он редко бывает в Англии, ещё реже задерживается здесь дольше, чем на два дня, поэтому его здешние сторонники даже не догадываются, насколько он хорош легилименции. Пугаются таких простых для Грин-де-вальда трюков, не знают до конца его силы. Но он ею не запугивает, действует осторожно, иногда попадаются слишком впечатлительные. - Я так понял, что Анечка мои слова тебе передала? От «Анечки» Кантанкерус вздрагивает. - Да, господин. Думаю, что оправдываться нет смысла, - Геллерт согласно кивает, - но я всё осознал. Личная жизнь не помешает исполнению нашей цели. - Мы делаем это ради общего блага, Кантанкерус. Он кивает, согласен, причём совершенно искренне. Не фанатик, просто ответственный. - У меня к тебе дело, - Геллерт начинает издалека, но ходить вокруг да около не хочет. – Насколько мне известно, ты неоднократно пересекаешься с Тесеем Скамандером. На работе, я имею в виду, - уточняет Грин-де-вальд. - Да, Господин, - отвечает Нотт, - Но только мой отдел находится на третьем уровне, а его на втором, в штаб-квартире авроров. Мы часто работаем с ними вместе, так как много несчастных случаев с магглами происходят по вине тёмных магов, которым надоело, так сказать, сидеть в подполье. Особенно в последнее время. Геллерт криво ухмыляется, Нотт любит заниматься вербовкой, работа аккуратная, почти ювелирная, нужно уметь заинтересовать, но это только пять процентов от всей работы, остальные девяносто пять зависят от Грин-де-вальда – заворожить и убедить вступить в ряды. Редко, кто отказывался. - С кем-нибудь из родственников Тесея ты пересекался? – Геллерт подаётся в кресле вперёд, кладёт подбородок на сцепленные руки, даже не подозревая о том, как хищно блестят зрачки его глаз. – С отцом или матерью? С братом? Ньютом, кажется. Кажется. Кажется, Геллерт, тебе это только кажется. Держи себя в руках. Нотт хмурит брови. - С братом. Перед прошлым Рождеством, буквально за день. На работе был настоящий завал и поэтому… - Покажи мне, - голос почти чужой, низкий, тёмный, не ждущий отрицательного ответа. – Покажи мне это воспоминание. Кантанкерус мнётся, ему страшно, снова круги на воде. - Это… это не опасно? - Сомневаешься во мне? – Геллерт скалится, вставая из-за стола, взмахивает рукой и кресло, подлетая к Нотту, сбивает его с ног, роняя на себя. - Господин… - осекается Кантанкерус, когда Грин-де-вальд подходит совсем близко, упирается своими коленями в острые колени Нотта, кладёт ладонь на лоб, цепляется пальцами за его тёмные кучерявые волосы. - Тщщщ, ты ничего не почувствуешь, - успокаивает его Геллерт, - может только чуть-чуть, главное не сопротивляйся. Нотт неосознанно дёргается, пытается сучить ногами, но даже не предпринимает попытку достать палочку. - Расслабь мозги, мой дорогой, - Грин-де-вальд говорит вкрадчиво, почти баюкает. – Я просто хочу взглянуть на моего рыжего воробушка. Палочка Геллерта выскальзывает из правового рукава его рубашки, ложится в ладонь знакомым теплом, чтобы затем упереться Кантанкерусу в висок, нажать не больно, но ощутимо. Лесное озеро спокойно, даже камыш у края воды не колышется. Абсолютный штиль. Сознание Нотта почти уснуло. - Умница, Кантанкерус, – Геллерт гладит воду пальцами, чистую прозрачную, на дне видятся размытые силуэты, чьи-то тени, глухие голоса. – Какой же ты у меня умница. Теперь мы кое-что сделаем, чтобы твоё сознание не запомнило лишнего. Озеро сковывает коркой льда, твёрдой, холодной, Грин-де-вальд чувствует чужое сопротивление, незначительное, мелкое, как будто хныканье ребёнка, когда у него отбираешь конфетку. В центре остаётся круглое отверстие прорубя, где беспокойно плещется вода. - Порыбачим? – улыбается Геллерт, идя по льду, чиркает пяткой ботинка по его твёрдой поверхности, немного ускоряет шаг, резко тормозит и проезжает полметра, по-ребячьи раскинув руки в стороны. В отверстие прорубя видится большой коридор с несколькими каминами, откуда выходят люди. Так называемый, Атриум министерства, вроде бы. Снова раскидывает руки в стороны, взмахнуть, оторваться от земли, нырнуть в прорубь, задев острые края кончиками крыльев, чтобы отверстие во льду затянулось, как только Геллерт исчезает внутри чужих воспоминаний. Кантанкерус из воспоминания выглядит усталым, совсем не обращает внимание на Рождественские гирлянды, украшавшие министерский Атриум, вяло кивая в ответ на приветствия мимо проходящих людей, их мало, большинство уже сидит дома, в окружении семей, готовятся к празднику. Грин-де-вальд пристраивается на плече Нотта, отражается белым пятном в отражении до блеска начищенного пола, смотрит по сторонам, беспокойно шевеля крыльями, сложенными за спиной, зачем-то больно впивается в плечо Кантанкеруса, зная, что тот всё равно ничего не почувствует. Он заходит в лифт, вынимает карманные часы, устало взглянув на позолоченный циферблат, когда рядом с ним, словно из-под земли вырастает шестнадцатилетний Ньют Скамандер. - Чуть не опоздал, - загнанно дышит, сдувает чёлку со лба. – Извините, а вы случайно не… - кашляет, запинается. – Вы не работаете в аврорате, мне бы туда попасть к брату. Нотт щурится, присматривается. - Скамандер? - Как вы угадали? – восхищённо спрашивает Ньют. - Ну, - Кантанкерус скользит взглядом по рыжим волосам, - просто повезло. Я Кантанкерус Нотт, Отдел магических происшествий и катастроф, уровень три. Штаб квартира авроров на втором. Я тебя провожу. - О, большое спасибо, - благодарно кивает брат Тесея. – Я еле лифт нашёл, здесь всё такое… большое и запутанное. Геллерт тем временем заворожённо смотрит на Ньюта, почти живого, не отголосок-образ, которым его отвлекал Тесей, почти настоящего, отражение прошлого в чужом сознании. На нём тёмно-синяя мантия, вязаный шарф в чёрно-жёлтую полоску и такие же варежки на руках. Уже не ребёнок, но пока не взрослый, кидает на Кантанкеруса короткие взгляды, пока они едут в лифте, теребя в руке кончик шарфа. Они выходят из лифта, и Ньют еле поспевает за размашистыми шагами Нотта. - Если не секрет, - уточняет Кантанкерус, - зачем ты пришёл к брату? Дома нет времени поговорить? - Дома, - ухмыляется Ньют, - он уже два дня дома не был. Я как приехал на каникулы, мы виделись от силы час, и он тут же на работу. Завтра уже Рождество, а Тесей, видимо, решил встретить его на работе. Мама переживает, и я решил увести его сегодня домой, во что бы то ни стало. Меня-то он точно послушает. -Ну-ну, - скептически приподнимает брови Нотт. Но больше сказать ничего не успевает, потому что прямо навстречу им идёт Скамандер-старший, на ходу просматривает документы и бормочет себе что-то под нос. - Тесей! – восклицает Ньют, обгоняет Нотта и, совсем не смущаясь, бросается брату на шею. Тот от неожиданности роняет бумаги, но вовремя приходит в себя. - Ньют? Что ты здесь делаешь? Тот улыбается, солнечно, радостно, так что Геллерт чувствует что-то колючее в груди, как будто пролетел сквозь терновый куст, накололся на шип и нечаянно загнал его себе под кожу. Теперь нарывает, почти болит. Особенно, когда Тесей оглаживает брата по голове. - Завтра Рождество, - говорит Ньют. – Пойдём домой, ты же не будешь его здесь встречать. Родители ждут. Кантанкерус скрещивает руки на груди, стоит поодаль, подпирая боком стенку. Семейная идиллия. Геллерт покидает его плечо, теперь стоит на полу на своих двух, внимательно смотря на обоих Скамандеров. - Я же сказал, закончу и приду. Работы много, я уже объяснял отцу. - Но ты же придёшь? Дай слово, что придёшь. Нотт ухмыляется в кулак. И Тесей наконец поднимает на него взгляд, мгновенно меняясь в лице. - Ты что-то хотел, Кантанкерус? - Он меня проводил до твоего кабинета, - поспешно добавляет Ньют. – И, кстати, я не сказал спасибо… - Всегда, пожалуйста, - ухмыляется Нотт, но уходить не хочет. Тесею явно не нравится Кантанкерус, он несколько секунд смотрит на него в упор, слегка приобнимая Ньюта за плечи. - Мне с братом нужно поговорить наедине, - твёрдо говорит он, в ответ на преувеличенно понимающие кивки Нотта. – К слову, Кантанкерус, у вас там, кажется, была срочная работа, вы же поэтому вышли перед самым праздником? - Да, один магглорождённый ребёнок не справился со своей стихийно магией, и теперь у нас танцующие гирлянды на городской ёлке, - устало говорит Нотт. Ещё раз бросает взгляд на братьев Скамандеров и удаляется. Геллерт делает короткое движение рукой, и воспоминание замирает. Тесей смотрит враждебным взглядом в сторону Кантанкеруса, пока Ньют держится за его руку. Он старше, чем тот образ из головы аврора, почти такой же, как на фото, но всё равно разница на лицо. Грин-де-вальд подходит ближе, не торопясь, будто боится спугнуть, склоняется над Ньютом хищной птицей. - Ну, здравствуй, - улыбается хищно, скользит взглядом по чужому рту, шее, немигающе смотрит на сцепленные руки Тесея и Ньюта. – А ты действительно, как воробей. Как будто из гнезда вывалился, причём слишком рано, - короткий взгляд на Тесея, – чтобы вслед за братом поспеть. Невесомо провести по шее, почти не касаясь, потому что знает – Ньют ничего не почувствует, лишь развеет дымку воспоминания. Так что, Геллерт, просто смотри, но старайся не трогать. Но хочется большего, не просто дотронуться, сжать, притянуть, услышав сдавленный стон, зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах, ощущая, как руки Ньюта робко оглаживают плечи, если бы он не сопротивлялся. Иначе бил бы своими кулаками по его спине, всхлипывал, прося отпустить или раскрасневшись, ещё больше взъерошась, клял его на чём свет стоит, вырываясь и царапаясь. Ведь даже крохотный воробей, если захочет, сможет выколоть глаза своим острым клювом. Нет, всё равно лихорадка не проходит. Что ему с пустого пузырька, что с одной лишь капли? Надо больше. Надо всё. Залпом и сразу. - Твой братец тебя не спасёт, Ньют, - шепчет Геллерт, - нет-нет-нет, у него этого не получится. Я всегда получаю, то что хочу. Хотя, возможно, я смогу всё устроить так, что ты сам от него убежишь, прямо в мои руки. Не спорю, он тебя любит. Но знал бы ты как он тебя любит, мой хороший... поверь, настанет час, и ты отшатнёшься от него, осознав, что лучше быть со мной. А для начала, не мешало бы мне с тобой познакомиться поближе, в реальности, а не заочно через чужие воспоминания. Спустя секунду Геллерт выныривает из озера, летит белой стрелой вдоль льда. Разрезая его острым крылом, становится в центра, бьёт клювом, и лёд распадается, тает, уходя под воду, только самые толстые куски остаются плавать в некоторых местах, но озеро спокойно. В кабинете Нотт тяжело дышит, откинувшись в кресле, хватается за голову, на лбу испарина, пот течёт градом по вискам. - Господин? – кашляет. – Вы увидели всё, что хотели. - Да, - кивает Грин-де-вальд смотря куда-то в угол. - Голова будет болеть ещё часа два, но я всё вернул как было, так что не переживай. Можешь, идти. Кантанкерус встаёт, неуклюже кланяется и немного прихрамывая покидает кабинет. Геллерт садится в своё кресло, ведёт пальцами по собственным губам, раздумывает, на что-то решается и тянется руками к ремню на собственных брюках. Щёлкает пряжкой, лезет рукой внутрь, минуя бельё. - Ньют, - говорит вслух, смакует на языке, как карамельную конфету. – Ньютон Скамандер. Оно сладкое, желанное, обволакивающее дымкой наваждения. Чёртов мальчишка. Геллерт скользит ладонью по собственному члену, мажет смазкой по пальцем, двигает рукой быстрее, повторяя имя брата Тесея. - Мой, - говорит беззвучно, представляя, как от одного взмаха его палочки с Ньюта спадает вся одежда, как тот стыдливо прикрывается, а потом падает на постель под весом чужого тела. Грин-де-вальд замедляет темп, снова ускоряет и снова замедляет, в своих мыслях склоняется над Ньютом, кусает острый выступ ключицы и заставляет его ласкать самого себя, вслушиваясь в стоны, смотря на то, как он хмурит брови и кусает губы. Потом перехватывает его ладони, не даёт довести себя до разрядки, упиваясь обиженным хныканьем мальчишки, переворачивает Скамандера на спину, шепча о том, что не отпустит, пока не выжмет его до последней капли, будет вколачиваться в него, пока Ньют не забудет своего имени, фамилии, своего брата-гордеца, который просто воспользовался им, натравив на него самого Грин-де-вальда и открыв ему свой самый потаённый секрет. Геллерт замирает на самой вершине и прежде, чем сделать ещё одно движение вниз по своему члену, касается истекающей смазки головки, мечтая о том, как прошепчет Ньюту в раскрасневшееся ухо: «Твой любимый братик мечтает сделать с тобой всё то же самое, может даже больше». Грин-де-вальду слышится всхлип Ньюта, совсем рядом, почти реальный. Геллерт кончает себе в руку, сдержав короткий стон, чувствуя, как пульсирует собственное сознание, по инерции ещё раз толкается в свой кулак, скользкий от спермы. В это время где-то в фамильном поместье Скамандеров Тесей выныривает из четырёхдневного сна, тяжело дыша. Ему снилось, как Ньют, улыбаясь, водил рукой по крыльям исполинской белой птицы.