A day to be alone

Сейчас. We breath the air do you remember * How you used to touch my hand. You're not aware, your hands keep still, You just dont know that I am here. It hurts too much, i pray now that soon You're released to where you belong. ©

Аллен нашел его быстро. Ради этого стоило нарушить все запреты, и ангел нисколько не жалел о своем решении. Этот человек нуждался в помощи. От Канды исходила такая огромная волна боли, что даже ему, Аллену – ангелу высшего разряда – становилось не по себе от одной мысли о возможных последствиях. И вот теперь он стоял напротив его дома, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь войти. Казалось бы, что это глупость. Полная и вызывающая только улыбку на лице, звонкий смех, что в последствии может перерасти в истерику. Аллен боялся того, что Канда может не открыть ему дверь. Нет, конечно, Уолкер мог запросто сделаться для этого человека невидимым, но… но тогда он просто не добьется нужного эффекта. Он знал, что этот глупый страх нужно отбросить, спрятать его куда подальше, чтобы не напоминал о себе даже и маленьким ростком, так отчаянно пробивающимся сквозь толстый слой асфальта, к дарующим тепло лучам солнца. Его будто бы тянуло в этот дом. За невидимые нити, что оплетали все тело ангела, витиевато переплетаясь и исчезая в старом, почти изношенном временем здании. Снег оседал на землю большими хлопьями, которые кружились в каком-то причудливом танце. Аллен поднял руку, и несколько больших снежинок упало на ладонь, тут же исчезая. На их месте осталась только капля воды и почти незаметное ощущение холода, быстро перерастающее в чувство пустоты и дикого разочарования в своих собственных силах. Ведь, если посудить, его желание помочь можно сравнить с этими снежинками, так самозабвенно оседающими на ладонь. Когда хлопья кружатся в воздухе, они прекрасны и неповторимы, и, глядя на них, у Уолкера отчего-то замирает в груди и сладко-сладко ноет в той самой области, где, по мнению людей, находится душа. Но стоит только этим прекрасным творениям попасть в капкан человеческого тела, как они погибают. Погибают быстро и так ужасно, что после любования их той красотой, в сердце образовывается дыра, такая огромная, сравнимая разве что только с пропастью. И уже воскресить неземную красоту невозможно… Точно также и с желанием ангела. Пока Аллен знал о нужде этого юноши, его решимость была непоколебима. Но где гарантия того, что она не исчезнет в тот самый миг, когда они оба повстречаются? Словно примагничены будут, и тогда уже не оторвать их друг от друга. Уолкер не мог гарантировать стабильность своих чувств, пока его вера так хрупка. Быть может, чуть позже все и изменится, но не сейчас… Не сейчас, когда он не мог прикоснуться к той запретной стороне жизни этого человека, ощутить всю его боль, как свою собственную; когда уже невыносимо сидеть взаперти, потому что в собственной комнате ему мерещилась неясная тень этого школьника; когда все мысли и воспоминания только о нем… Когда его сердце бьется от одного просто взгляда на тетрадь, так бережно хранимую Ангелом.

***

Канда спал. Его черные волосы разметались по подушке, и тихое размеренное дыхание было единственным источником, нарушающим стоящую в комнате ледяную тишину. Аллен робко подошел к кровати и чуть наклонился к его лицу, пытаясь рассмотреть. Внутри все замерло, дыхание участилось, и закружилась голова. Нет, Уолкер не чувствовал той слабости, которая обычно свойственна влюбленным барышням в его возрасте (да в принципе и не важно, сколько ангелу лет). Внутри все полыхало огнем, таким сильным, что потушить собственноручно у Уолкера не выйдет. Да и он знает, что уже никто не поможет. Аллен закусил губу, чтобы не закричать в голос от нахлынувших так резко эмоций. Его мир менялся с каждой секундой, непозволительно близко находясь в области апокалипсиса. Такого желанного и такого ненавистного. Ангел присел рядом с кроватью, протянул руку и несмело коснулся черной смоли волос. Сердце пропустило удар, затем второй, а после сорвалось куда-то вниз. Странно, но сейчас Аллен не заметил той странной ауры, что недавно так испугала его. У этого человека будто бы все было в порядке. И беспокойство можно было списать на разыгравшееся воображение, если бы не один случайно брошенный взгляд на прикроватную тумбу. Там, освещаемая только лунным светом, стояла фотография. С атласной траурной лентой. Аллен моргнул пару раз, пытаясь осознать увиденное, а потом нерешительно протянул руку к рамке. Холод пластика и стекла обжег его, в груди что-то болезненно сжалось, а мир сузился до размеров этой маленькой комнаты, освещенной только лунным светом. Задорные глаза, тонкие губы и робкая, но такая счастливая улыбка на столь юном лице. Черные волосы в беспорядке, шрам на переносице… Этот человек был важен ему. Важен так, что без него мир Канды пошатнулся и рассыпался в прах. Важен так, что после не осталось ничего – только боль и одиночество. И непроглядная тьма, и коридор, которому нет конца. И выхода тоже нет. Тоннель с холодными стенами, насквозь пропитанный гнилью и затхлостью. И это больно. Больно так, что плачут небеса, разрывая на части свое серое полотно из невесомых облаков, больше смахивающих на вату. А из дыр этих на землю оседает серый пепел. Аллен вздрогнул. Рамка выскользнула у него из рук и через секунду на ковре появилась россыпь разбитого стекла. Их столько, сколько и разодранного в клочья частей сердца. Не собрать, не склеить, не воскресить угасшую, словно пламя свечи, робкую веру в светлое будущее. Веру в человечество. Веру в добро, в самого себя. Потому что этот мир слишком жесток и полон несправедливости. Хрупким росткам не пробраться сквозь заросли ядовитых сорняков, не увидеть столь желанного солнца…

***

Он открыл глаза слишком неожиданно. Аллен ничего не мог предпринять, дабы спрятаться и не дать обнаружить себя. Они с минуту смотрели друг на друга. Глаза в глаза, душа в душу, проникая под кожу, впиваясь в плоть, врастая корнями в сухожилия, паразитируя как вирус. Время застыло. Аллен зажмурился, глубоко дыша. Внутри все неприятно ныло, сжимаясь в тугой узел внизу живота. Слишком сложно было сопротивляться этому убивающему притяжению. Ангел не мог этого вынести. Его тонкие, сжатые в полоску губы, чуть румяные щеки и глаза… Глаза, черные, как сама тьма Ада, как черная дыра. Он неуверенно протянул руку, пытаясь дотронуться до него. Во рту пересохло. Руки вспотели. Мир вокруг рассыпался на мириады разноцветных бликов, за окном начался снегопад. Белые хлопья падали на землю, застилая серый ковер яркими кусочками. А потом… …потом оцепенение спало. Он словно очнулся ото сна. Затем – исчез, не говоря ни слова, пытаясь выбросить из головы черные глаза и унять дико бьющееся сердце. Сердце, что болело только от одной незначительной мысли об этом человеке.

***

Вторая встреча тоже была внезапной. Аллен тогда вновь находился на мостовой, помогая какому-то старичку скрашивать время. Старичок был без крыши над головой, сидел в маленьком проулке, практически спрятавшись ото всех прохожих за тонкий слой картонки, что служила ему постелью и временным пристанищем. Скрашивать кому-то одиночество было не необходимостью, а чем-то другим, не поддающимся объяснению, и Аллен отчетливо понимал, что без этого – не будет жизни у него. Быть может, все дело было в том, что Уолкер сам прекрасно знал, каково это – остаться совершенно одному и никому на свете ненужным. И такой участи он не пожелал бы и врагу. Он сидел рядом со стариком, на холодном асфальте. Задумчивым взглядом смотрел на облака и что-то тихо напевал. Мысли в его голове были собраны в кучу, будто бы мусор. Губы что-то неслышно шептали, отвечая невпопад на не такие уж и частые реплики нищего. Сердце снова болело. Забыть ту самую ночь у него не было сил. И желания. Небо над головой шло едва заметными волнами, глаза щипало от непозволительной влаги – слезы, живые слезы опустошали всю душу, выворачивая ее наизнанку и пропуская сквозь тонкую грань белой материи слабый просвет надежды. Внезапно спину пронзила острая боль, грудь обожгло. Он начал задыхаться. Беспомощно хватал ртом воздух, будто бы выброшенная на берег рыба. Огромная волна отчаяния захлестнула подобно цунами, накрыло так, что все звуки стали неслышны. Перед глазами мелькали картины прошедших дней, и от этого становилось невыносимо. Слишком жестоко. Бесчеловечно. Неправильно… …звон в ушах заставил его кричать. До крови закусить губу, едва сдерживаясь, распахнув глаза, глядя в небеса, до которых было не достать. Больше не достать. Аллен попытался подняться, но ноги не держали его. Старик рядом, заметив, что ему стало плохо, стал истошно вопить и звать на помощь. Но, увы, его никто не слышал – люди глухи к мольбам нищих и немощных людей, чей внешний вид вызывает отвращение. Глаза слезились от невыплаканных слез, небо над головой слепило своей синевой. Уолкер вспотел, седые пряди прилипли к вискам. И глухие удары сердца. Не выжить, когда не за что уцепиться в этом злосчастном мире. Не вытерпеть ту острую боль, если не на что отвлечься. Остается только… …умирать, понимая, что в тот самый миг, когда закончилась зима, Небо отреклось от своего Дитя. Для него было слишком больно терять крылья. Крылья, что тяготили. Что он ненавидел до скрежета зубов. Ведь это все, что у него было в тот момент. И только теряя сознание от шока и понимания, к нему пришла единственная мысль о том, что даже спустя время эта боль не притупится. А только обрастет новыми слоями – не вырвать, потому что как сорняк в благородной почве: его цель – уничтожить. Глаза слипались, дыхание стало тихим и спокойным. Тело налилось свинцом и одновременно стало таким легким, как перышко. Вдох – хрип сорвался с губ. Он протянул руку к небу, но не достал. Слезы… Вдох – тихий всхлип. Больше не будет спокойных ночей, объятий, человеческого тепла. Вдох – и сердце остановилось. ____________________ * Within Temptation – Say My Name