Части целого.

      Забавно, как вся злость, отрешенность, липкое ощущение вины и боли, давящее годами так, что задыхаешься, привели к тому, что Чон сейчас еще не захлебывается, но явно тонет в кромешной темноте карих глаз. И все равно пытается найти ответ.       Почему именно Ви?       Изначально киллер считал, что ему просто жаль Кима. Тот не представлял никакой угрозы, Чонгуку казалось, что перед ним просто странный и поехавший парень, которого по случайности вплели в эту историю. Но после — когда понял, что это его хен, в смерти которого Чон всегда винил только себя, еще больше возненавидев собственный мерзкий и кровавый мир, — только и был занят тем, что пытался вычленить в чужом лике отголоски совсем другого человека, которого когда-то знал и уважал.       Это было его ошибкой? Возможно.       Хоть Чонгук их и различает (для него эта разница, почему-то, очевидна с самого начала), но ведь соврет, если скажет, что морально легко, — держать все в голове, одергивать себя каждый раз и вспоминать, что перед ним кто-то другой. Кто-то безрассудный, опасный, гениальный в своем деле, до странного жутко притягивающий. Очевидно, что Ви все время активно и талантливо им манипулировал через свою вторую личность, но это, в принципе, не имеет значения. Что действительно имеет, так это то, что теперь абсолютно точно Чон уверен, если бы не было ничего: ни этого множественного расстройства идентичности, ни общего прошлого, а был бы только Ви, то он все равно попал бы в эту ловушку а, по итогу, сдался бы.       Внутри давно смешалось бесчисленное количество противоречивых мыслей и чувств. Те лишь росли и множились чуть ли не ежечасно. Поэтому многим проще было следовать по отработанной схеме, как у него всегда отлично получалось. Абстрагироваться, не думать, что по-настоящему чувствует. Иначе скрутится и удушится окончательно в запутанном клубке из ненависти, желания и какому-то смутному подсознательному стремлению доверять, но быть при этом готовым к наихудшему исходу событий.       Чон довольно спокоен, несмотря на то, что находится без одежды. У него только лишь немного саднит губа или, прозаичнее будет сказать, горит? А тело словно уменьшилось в размерах, настолько слабо и безвольно он себя чувствует под взглядом сверху: жадным, наглым, немного надменным и поразительно пустым.       Стыдно признаваться в подобном, но от этого безумного, но гениального парня Чонгук испытывает, если не зависимость, то точно что-то близкое к ней.       Ви обнимает со спины, надевая вместе с этим черную повязку на глаза, трется кончиком носа о щеку, выдыхая в районе шеи. Теперь Чон мог полагаться лишь на слух и не сказать, что его это как-то особо расстраивало. Он четче и острее стал ощущать чужое присутствие. Слишком обращает внимание на глубокий голос и игривые интонации в нем. По коже бегут мурашки, но киллер списывает все, конечно, на собственную наготу. Никакого отопления здесь нет и в помине.       Старший его обходит, сводит руки вместе. Щелчок. Брюнет понимает, что он в знакомой ситуации, — снова скован в движениях из-за наручников. Окей, в этом есть свое очарование, даже в том, как металл неприятно холодит кожу. Обездвиженность Чонгуку нравится. Он, отчасти, фантазировал на эту тему, может, раз или два. Важно ли это сейчас?       Ви произносит что-то слишком тихое и хриплое, в чем можно различить довольное «послушный», после чего прихватывает зубами нижнюю губу брюнета, чтобы снова таким образом надавить на ранку. Сейчас Чонгуку, вроде бы, возмутиться, что-то предпринять… Хотя он все еще держится, позволяя делать с собой, что угодно — целовать, кусать, тереться об себя или царапать кожу ногтями, — а сам не отвечает из призрачной гордости, будучи при том уверенным, что Ви такое бездействие нисколько не смущает, наоборот — заводит.       Чон прав, и старший с ним не церемонится. Широкая ладонь недвусмысленно давит на грудь так, что он в итоге валится спиной на футон. Ви садится на бедра Чонгука, практически раскладывая под собой, как желанную игрушку, трофей, а смотрит точно с азартным интересом — как бы поиграться, с чего начать? И больше ведь незачем. Даже несмотря на повязку, он все равно ощущает на себе прожигающий взгляд. Никогда не покидало чувство, что ради чистого любопытства ему могли бы сломать парочку конечностей или нанести раны плохо сопоставимые с любой активной деятельностью в будущем. Да, эта мысль мучает, даже отрезвляет, а потом появляется новая. Немного безумная, но… про само безумие в отношении Чонгука мы уже говорили.       Что если все это — порождение истинно детского познания мира, а именно на ощупь? Через причинение боли другим, потому что по-другому этот парень не умеет, а никто не показывал иные пути? Гук давится собственными мыслями. Вот до чего докатился — занимается анализом этой буффонады, никак иначе свое положение и не описать.       Становится куда неуютней из-за пробежавшего сквозняка от окна. Физика тела навязчиво возвращает сознание Чона в реальность, чтобы отметить, что старший успел подняться и оставить его одного. Слышно, как хлопает дверца холодильника. Это, разумеется, настораживает, поскольку первым делом Чонгук исследовал квартиру, в которой они скрываются, и точно помнит, что в том холодном царстве не водится ничего съестного. Более того, Чон знает, что на полках стоят не вызывающие никакого доверия железные банки, где вместо наименования на них черным маркером написан лишь химический состав. Он не может, и не будет пытаться, предположить, зачем старшему понадобилось туда лезть прямо сейчас…       Ви, тем временем, высыпал лед из формочки в стакан, пошарил в ящиках стола, где хранил свечи из пчелиного воска. Температура их горения довольно высока сама по себе, выше практически на целую десятку, что означает только одно — останутся ожоги. Ким не такой уж и садист, но мысль о том, чтобы пометить младшего таким вот способом — греет.       Чонгук настороженно со своего места пытался распознать все звуки. Он снова услышал щелчок, но иной по своей природе, слишком похожий на то, как щелкает зажигалка, и теперь из множества вариаций происходящего у него осталось жалкое количество догадок.       Поступь у Кима неспешная и размеренная, но неумолимая. Он кладет все необходимое на пол рядом, после чего снова седлает бедра Чонгука, хватая вместе с тем его за скованные запястья и заводя их за голову, чтобы ничего не мешало.       — Держи руки все время в таком положении, ладно? — несмотря на вопросительную интонацию Ви не спрашивает, он просто констатирует то, как будет все происходить.       Чонгук ничего не отвечает, воображая, как странно, должно быть, выглядит происходящее. Раздетый наемный убийца в наручниках с повязкой на глазах и сидящий на нем психопат в халате и берете. Заводит, не правда ли?       Старший аккуратно подхватывает из стакана пальцами прозрачный кубик, медленно подносит к лицу Чонгука и проводит кубиком льда по шраму на щеке. Чертит одному ему понятные узоры, оставляя на коже прохладный влажный след, и спускается к губам. Лед начинает подтаивать и смешиваться с тонкой коркой подсохшей крови оставшейся в самых уголках губ, превращаясь в незамысловатый блеклый кисель. Старший однозначным жестом просовывает кубик в зубы Чону и, когда тот послушно приоткрывает рот, хватает за подбородок, грубо целует, проталкивая язык, чтобы поиграться со льдом. Чонгуку этот контраст теплого с холодным спускается прямо по желудку приятной тяжестью куда-то в самый вниз, а давление широкой ладони на собственной шее несколько затрудняет дыхание, но Ви отстраняется слишком резко и неожиданно, как раз когда киллер не успевает подавить шумный вздох. Старший лишь довольно хмыкает и чувство, что Чонгука подловили, словно неопытного мальчишку. Он абсолютно ничего не контролирует и это действительно начинает сводить с ума.       Чонгук не может не думать о том, что это весьма необычные, в хорошем смысле этого слова, ощущения. Когда поверх замерзшей от льда кожи капает разгоряченный воск или наоборот, и Гук клянется, он не может понять, что чувствует. Не различает совсем. Холодно или горячо? Все, что делает с ним Ви, становится одинаково обжигающим.       Чон и не предполагал, что это может быть для него настолько возбуждающе. Когда не можешь наверняка предугадать, куда именно попадет капля, все тело при этом становится сплошной эрогенной зоной, натянутой от напряжения канатом мышц. Его передергивает. Каждый. Чертов. Раз. Несмотря на всю выдержку, опыт и стойкость. Против воли внутри растекается лава, подобная извержению вулкана в Помпеях. Все сгорает в доли секунды, а после остается лишь окаменелость. И все повторяется. Снова и снова. Выбивая воздух из легких, заставляя мелко содрогаться и закусывать губы.       Нет, Чонгук не видит ни малейшего смысла в том, чтобы терпеть и делать вид, что происходящее его не волнует. Бесполезно. Чонгук не любит бесполезность и сам таковым быть никак не хочет. Потому что его мучитель знает, кажется, обо всех потаенных желаниях и самых черных мыслях.       Именно в момент, когда брюнет ужасно вовлечен в происходящее, мозг начинает затуманивать дымкой и становится до болезненного необходимо получить еще, все обрывается и он слышит короткое неприятно отстраненное «перевернись на живот».       Чон смиренно исполняет эту команду, после чего чувствует на своей спине поглаживающие ладони, и это так невозможно, просто смешно даже становится, что и в этот раз он не понимает, холодные те, или теплые. Как-то умудрился отпустить себя, чтобы не задумываться о таких приземленных вещах, вроде сенсорики. Потому что если задуматься даже о том, как давит возбуждение, и что он сейчас трется своим членом об ужасно грязный футон, мысленно умоляя разложить его на нем, то умрет же от стыда, а гордость так и вовсе лопнет.       Чонгук ничего не видит. Чонгук глупый и наивный. Потому что совсем скоро становится понятно, что приятная для него часть закончилась и началась та, другая, ради которой Ви все это и устроил.       — Ты знаешь, что если поднести слишком близко, то останется ожог?       Конечно, он знает. Это логично, даже если не брать в расчет, что киллер не раз и не два становился свидетелем, как лопается от нагревания кожа и запекается кровь.       — В декоративных свечах гораздо больше химикатов, она труднее горит, поэтому это несколько больнее, чем использовать обычный парафин. — Ви не знает, зачем рассказывает это. Просто ему нравится ловить взглядом едва уловимую дрожь на чужом теле, как реакцию на свои слова.       По спине киллера прокатывается, в прямом и переносном смысле, волна обжигающей боли. Ви специально ждал, пока воск скопится в ямочке от свечи, чтобы вылить его сразу на большой участок спины при максимально близком, но при этом тщательно выверенном расстоянии. Воск не успевает в полете остыть и понизить хоть сколько-нибудь градус, посему ощущения самые острые. На этом шатен не останавливается, продолжая держать свечу в наклоненном положении и поглаживать другой рукой поясницу младшего. Делает это скорее машинально, чем с целью успокоить.       Боль, хоть и тягуче острая, но вполне терпимая. Чонгук лишь сжимает зубы и дергает тихо наручниками, у него сегодня пройденный порог в покорности, как и порог боли — максимально повышенный. И чтоб ему сдохнуть на месте, когда вместе с новой обжигающей каплей воска он чувствует холодный кубик льда возле заднего прохода. Щеки пунцовеют. Это неприятно и унизительно. Но почему-то нравится Чонгуку.       Он напрягается, на что слышит насмешливое «расслабься». Нет, Чон может конечно затруднить ему задачу хоть немного растянуть себя, но какая ему выгода, кроме того, чтобы получить новую порцию боли? Ви явно не ставит себе задачи причинить ее как можно больше и изощренней. Не так. Ему попросту нет никакого дела до благополучия нижнего, что заметно прослеживается во всех его действиях. Сначала он дразнился и растягивал момент, пока свеча не размякнет достаточно и с нее не будет капать достаточно воска.       Сейчас Ким напрочь заворожен тем, как красиво сочетается алебастровая кожа с огнем возле нее. Вот, что его по-настоящему волнует и взволновывает. Чонгук очень тихий и неподвижный, словно обливаешь защитным восковым материалом скульптуру с красиво очерченными рельефами мышц. Когда брюнет все же не сдерживает болезненный выдох, это отдается теплом прямо в низ живота. Ким старательно доводит до совершенства незамысловатую метку, которую он хотел бы оставить на тренированном теле, и с каждой новой каплей горячего воска чувствует, как собственное возбуждение накапливается и сдерживаться очень трудно. Он в предвкушении закусывает нижнюю губу и проталкивает кубик льда дальше в задний проход.       Чонгук чувствует себя безвольным. Не беспомощным, но сдавшимся. Ему отчасти обидно, потому что это не занятие любовью, даже не пресловутый секс, это что-то очень неправильное, грязное и странное. Что-то, где он лишь вещь, с которой обращаются издевательски небрежно. Он дышит тяжело и через раз. Хотелось бы раскопать свою гордость и не опускаться так низко. Проблема лишь в том, что Чон готов опуститься. Ведь у Кима пальцы длинные, изящные, мокрые от растаявшего льда, а потому и пиздецки ледяные.       Прелюдия длится недолго. Ровно столько, сколько Ви счел нужным, чтобы не испытывать самому проблем, но все же недостаточно для того, чтобы не порвать Гука. Он знает, что порвет его. И это тоже, так чертовски заводит…       Слабая вспышка боли, разрывающая стенки ануса, неожиданно воспринимается Чонгуком скорее как нечто фоновое и незначительное. Все ранние манипуляции с расплавленным воском и льдом вызвали выработку эндорфинов, а холод частично послужил дополнительной анестезией. Не достаточно для него, чтобы отключиться от реальности, но вполне, чтобы осознать и прочувствовать злой гений сполна. Чону малость смеяться хочется, оттого, как сильно он сейчас себя ненавидит, ибо спавшее было возбуждение возвращается сплошным жаром по всему телу, разбавляемое ритмичными толчками внутри и низкими стонами старшего прямо над правым ухом.       Это странно, но брюнет вдруг настолько ослаб, что не может даже приподняться, чтобы прикоснуться к себе и кончить. А очень хочется. Тогда как Ви абсолютно нет дела до чужих желаний, он лишь еще сильнее, до пошлых шлепков, двигается в младшем, придавливая того к футону тяжестью своего тела.       Чонгук не мог себе представить, что может быть что-то хуже того, когда тебя имеют прямо на грязном матрасе в черт те чем уже пахнущей однушке, когда все тело мокрое, холодное и липкое, а на спине наверняка расцветает огромный красный ожог первой или второй степени. Нет, этому недоделанному садисту-пироману нужно обязательно кончить непременно в самого Гука, а затем упасть рядом и преспокойно засопеть. Браво, лучший секс в жизни.       И все же. Несмотря на отвратительный финал, Чонгук прекрасно осознает всю продуманность действий старшего. Особенно, если учесть тот факт, что Ви и раньше отрубался не по своей воле.       Мужчина слабо вздыхает, чувствуя, как начинает раскалываться еще и голова. Его едва ли хватает на то, чтобы стянуть с головы повязку, а еще ведь избавиться от наручников и тащиться в душ. Не говоря уже о том, что не так давно они получили сообщение от Намджуна. Просто охуенно.