Части целого.

      Вода в душе бьет похлеще града, а затем скатывается по телу ледяным потоком. Только вот Чон не чувствует ни холода, ни силы напора. Ни облегчения. Ни-че-го. Лишь кулаки сжимаются сильнее. Немного чешется.       Чонгук с размаху бьет прямо в кафель и выстрелившая боль в костяшках не помогает прийти в себя. Никаких мыслей в голове. Никаких переживаний и анализа того, что случилось. Даже злость отступает на задний план перед этой гниющей пустотой и охватившим вдруг безразличием.       Остальное принятие контрастного душа проходит как-то на автоматике. Смыть все следы и выскоблить воск. Вытереться жестким полотенцем. Обработать раны и ожоги. На последнем пункте Чонгук замирает и поворачивается спиной к зеркалу, висящему над раковиной. По всей левой лопатке расползается V-образным узором неприятно яркая краснота и несколько волдырей. Гук смотрит с минуту на это «творение», а после дергается, как от удара, когда осознает, что это похоже на чертову метку. Он его пометил так? Серьезно?       — Ну и ебнутый же, — с тихим выдохом ругается мужчина. Голос охрипший и какой-то надломленный, но до пугающего безэмоциональный. Словно с ожогом ему передалось чужое безразличие. — Придурок. — Чонгук не уверен, кому именно это адресовано.       На ходу вытирая полотенцем мокрые волосы Чон открывает дверь ванны, но практически сразу же тормозит, реагируя на встревоженный голос в комнате. Он решает прислушаться. Не из осторожности. Больше из-за того, что чувствует себя неловко.       — Черт! Черт, черт, черт. Это, как же это… Это же не то, о чем я думаю, да? Откуда здесь кровь… Господи…       Все-таки Чонгук с любопытством выглядывает в комнату из-за двери, но Ви его даже не заметил. Он до забавного растерянный сейчас и, Чон хмурится, кажется каким-то… другим? Опять.       Старший сгребает все одеяло на футоне и кутается в него практически с головой, закусывает нижнюю губу, выглядит растрепанно и чуточку мило. Нет, стоп. Киллер встряхивает головой. Ви ведет себя сейчас крайне странно для себя. Он снова переключился. Это Тэхен?       Чонгук на свои выводы только вздыхает тяжко и, наконец, проходит в комнату. Потому что объяснять сейчас что-то Тэхену не хочется совсем вот. Существование этого ребенка порой проблематично, несмотря на всю его наивность и бесполезность. Во многом поэтому брюнет не намеревался отвечать на провокации от Ви и путаться в этом пиздеце больше, чем следовало бы. Но, так уж вышло, его мнение ничего не решает. А было ли оно?       Задуматься не успевает, ибо следующая реплика выбивает в Чонгуке вообще все мысли и относительные лампочки нормальности в их взаимодействии. Шатен пугается, словно видит его впервые, вскрикивает:       — Оу, воу! Мужик!       Чонгук удивленно вскидывает брови. И брови, пожалуй, единственное, что сохранило чонгукову способность как-то удивляться и выражать эмоции в такие моменты.       — Тэ?       — Простите, я не говорю по-японски. Черт, э-это ужасно неловко. Я все еще надеюсь, что это не то, о чем я думаю.       Чон настолько дезориентирован поведением старшего, что произносит только:       — Я похож на японца по-твоему?       — Ах, хорошо, это, безусловно, облегчает задачу. Послушайте, — Ким отворачивает голову в сторону, очевидно слишком смущенный чужой наготой, а затем и вовсе закрывает половину лица одеялом, что значительно затрудняет восприятие его бубнежа. — Эм, я не знаю, что говорил до этого и как себя вел, но сейчас это немного… неактуально. Черт, правда не знаю, как лучше выразиться. Короче, во избежание неловкости и странных вопросов, не могли бы Вы просто свалить отсюда побыстрее, пожалуйста?       — Это какая-то шутка, ты прикалываешься надо мной?       — Нет! Боже… У меня… Что-то вроде амнезии? Мне надо…       — Блядь, — киллер прерывает его, начиная злиться, — да что ты вообще несешь? Объясни нормально.       — Я… — Ким замолкает, наконец возвращая взгляд на Чонгука. Его глаза до хаотичного быстро сканируют стушевавшегося мужчину. — По… погодите-ка. Дурацкий шнобель, побитый взгляд одинокого песика, — что очень «лестно», думается Чону, — и знакомые родинки. Чонгук-а?       — Эм, да?       — Мы же не переспали, так? Я просто как-то немного голый, а ты мокрый и такой очень взрослый. Ох, ты очень вырос правда…       — Я тебе врежу, — Чонгук уже порядком уставший и злой, что действительно рассматривает вариант нарушить собственные принципы и перестать воспринимать Тэхена, как препятствие. — Это не смешно было с самого начала.       — Не сердись. Послушай… Я, ну, — мнется парень, — не совсем тот я… Айщ, почему это так сложно. Ладно, я скажу по-другому. Последний раз, когда я помню, что мы были вместе, я здорово налажал. Прости. Я испортил такой грандиозный побег…       Ким грустно улыбается и виновато опускает взгляд. Брюнет стоит с приоткрытым ртом и охуевает долгие десять секунд, пока черты на лице не сглаживаются. Чон бросает неуверенное, но отчего-то теплое:       — Хен?       — Ага, — в голосе тонна облегчения. — Но это, прости, очень странно и непривычно слышать от такого высокого мужика. Ты очень вырос, Чонгук-а.       — Поверь, мне и до этого было не менее странно. Теперь же… — мужчина не договаривает свою мысль. Хмурится только. — Не важно. И у меня нормальный нос.       Старший коротко смеется.       — У нас не так много времени, чтобы обсудить твой прекрасный шнобель. Мне надо рассказать другие важные вещи. Очень надеюсь, что успею.       Чонгук кивает и проходит. Он садится, сложив руки на груди, на единственное кресло в комнате возле винилового проигрывателя. Садиться слишком близко к хену сейчас не хочется. По многим причинам.       — Ах, ты мог бы и надеть что-нибудь. — Ким краснеет и отводит взгляд. Видеть настолько невинный, но все-таки с подтекстом, интерес и смущение в свою сторону… Чонгук почти забыл, каково это. В другое время у него непременно защемило бы где-то в районе груди, но Чонгук чересчур огорошен появлением хена. Не Ви, не Тэхена. А именно его появлением. Это делает ситуацию куда более запутанной.       — Ты сам сказал, что у нас не так много времени? — спешит напомнить Чонгук.       — Да, точно… Я… — старший кашляет, пытаясь прочистить горло, — прежде всего хочу сказать, что бы я ни говорил тебе, как бы себя ни вел… До нынешнего момента, это все был не я, хорошо?       — Поверь, я знаю. Об этом.       — Да? — Ким переводит на него слегка удивленный и виноватый взгляд. — Тогда мне будет, пожалуй, легче. Я никогда не предполагал, что амнезия настолько ужасная штука. Да я был уверен, что все будет прекрасно! Вспомню прошлое, а ты будешь первый, кому я прибегу разболтать обо всем. Хах, в итоге так и вышло, но, Чонгук-а, я ничего не вспомнил… до сих пор.       Так он возвращается словами в далекое прошлое. Рассказывает про взрыв, как случайно уронил заготовки из-за неожиданно возникших звездочек перед глазами и трясущихся рук. Рассказывает про то, что в следующий раз очнулся прямо здесь.        — За этим столом, — старший высовывает из-под одеяла руку, указывая на предмет мебели в углу, — перед какими-то записями и ничего по началу не понял. Пока не стал вчитываться. Это было что-то вроде дневника или заметок. Мой почерк, но, черт побери, я не помню, чтобы писал там что-либо. А когда посмотрел на дату и… год. Я сначала не поверил. Потом нашел зеркало. Это самое дикое чувство на свете видеть в отражении, вроде бы себя, но такого резко повзрослевшего. Как сейчас я смотрю на тебя… Это тоже вводит в какой-то когнитивный диссонанс. Боже, я помню, как совсем недавно у меня заживали порезы, и они выглядели слишком некрасиво, что я стеснялся смотреться в зеркало. До сих пор трудно поверить, что мне не шестнадцать. Вся моя жизнь была прожита кем-то другим, а я лишь обретал и продолжаю обретать ясность на какие-то жалкие мгновения. Я действительно звучу и выгляжу жалко, да?       Чонгук сидит, точно завороженный, молча смотрит на Кима и чувствует, что ему страшно. По-настоящему страшно. Даже первое убийство не вызывало настолько сильных переживаний, даже самое гиблое и опасное дело с кучей препятствий в лице вооруженной мафии не будило в нем ничего, кроме нормальной физиологической реакции по типу дрожи адреналина. А тут, в этой комнате, наедине с одним лишь человеком, ему не по себе.       Он успел привыкнуть к другому Тэхену, смириться с мыслью, что тот его единственный напарник и друг, уже никогда не вернется, не будет самим собой. Он успел втянуть себя в очень далекие от нормальности отношения с Ви, больше напоминающие слепую верность. Созависимые и по всем параметрам больные отношения. А страшно, потому что Чон понимает, что ничего более не чувствует к человеку напротив. Ни сочувствия, ни ностальгии. Пока он размышлял об этом, шатен продолжал свою историю.       — Тогда я естественно подорвался обратно к записям и стал читать, читать… Пока не вырубился снова… И так происходило каждый раз. Слишком мало времени, чтобы успеть что-то предпринять. С другой стороны, я до сих пор не в курсе, что именно здесь можно сделать, если я даже не контролирую это. Страшней всего было обнаруживать, что с последнего места, на котором я остановился в тетради, прибавлялось еще больше страниц. Разумеется, в следующий раз я попробовал просто выйти на улицу и убедиться собственными глазами, что нахожусь даже не в Корее. Не помню только, чем это закончилось. Типа дыра в моей голове только растет и не может наполниться хоть какими-то воспоминаниями, помимо тех, которые я мог прочитать. Очень странное состояние. Ты выныриваешь из воды на поверхность и заново проваливаешься. Замкнутый круг, в котором я, казалось, застрял навсегда. Пока не… Это случилось недавно. Ну, в рамках моей памяти, разумеется. Перед мной был какой-то японец весь в крови и синяках. Он о чем-то просил, а я почти ничего не понял, конечно, растерялся и убежал. Бежал, пока опять сознание не помахало ручкой.       Чонгук отчего-то думает, что где-то здесь и кроется тайна не раз упомянутых головных болей и агрессии. Не ошибается.       — И вот последний раз, который помню, я сидел и читал не очередную запись о том, что делал последние дни, а самое настоящее обращение к самому себе, представляешь? И, кажется, он не очень дружелюбный, да?       Киллер кивает, подтверждая свои и чужие догадки.       — Чонгук, я знаю про какой-то план, в котором ты тоже участвуешь? Все из тех же записей, правда очень поверхностно. Было бы глупо с его стороны хранить в бумажном виде информацию, которую может прочитать кто угодно по случайности или нет. Представляешь, знаю даже что-то про Тэхена, что еще более странно и пугающе. Я не знаю только, как зовут его?       — Ви, — сухо отвечает собеседник.       — Оу, понятно, запомню… Так вот, в том письме, адресованном мне, он написал мало чего хорошего. Но я понял, что он не совсем уверен в моем существовании. Да, то были лишь угрозы. У него тоже есть эти провалы? — вопрос больше риторический и на нем Ким замолкает, впадая в задумчивость. Наконец, он выдыхает: — Мне… Мне кажется, что я виноват во всем. Во всех этих… последствиях… Но я…       — Ты не виноват, — отрезает Чон, вставая с кресла, только чтобы опуститься рядом на футон. Ким смотрит на него в ответ почти благодарно и более оживленным тоном, за которым скрывает подавленность говорит:       — Хей, ты же помнишь, что я мозг нашего тандема? И что я всегда придумаю, как выбраться из той или иной ситуации и все такое? У меня было не так много времени, чтобы вникнуть во все случившееся, но его вполне хватило на осознание, что это не та борьба, которую конкретно я смогу выиграть. У меня есть подозрения, Гуки, что так быть не должно, и мое подвешенное существование является скорее исключением, чем правилом, побочным из-за перегруза мозгов. Можно привести пример на экзотермических реакциях, такое часто случается, потому что все они завязаны на энтальпии выделения газа из жидкости, но времени на лекцию определенно нет…       Чонгук перестал смотреть, устроившись поудобнее совсем рядом со старшим, но все равно ощущал добрую, вместе с тем грустную улыбку. Словно Ким извинялся за тишину и недосказанность, повисшую сейчас в воздухе. Но им и не надо было ни о чем больше говорить. Хен действительно самый умный и проницательный человек, которого Чон когда-либо знал, и оба все прекрасно понимают. Никаких чудес, вроде объединения в расколотом сознании всех личностей в одну, не произойдет, что Ви скорее уничтожит себя и все вокруг, чем даст возможность существовать еще кому-то, кроме разве что Тэхена. Чонгук перестал смотреть, да, но перестал слишком поздно. Ведь, как говорится, если долго всматриваться в бездну… А он пялился на нее месяц с лишним.       — Боже, я такое недоразумение. Но я рад, даже счастлив, что смог рассказать… — Он кладет голову на плечо брюнета. — Почему становится только тяжелее, Гуки? Мне кажется, что мозг просто лопнет однажды… Я не хочу с этим бороться и всего лишь хочу попросить, чтобы ты позаботился об этом. Не допустил чего-то похожего на наше первое задание. Хорошо? Обещаешь?       Чонгук поджимает губы, потому что он действительно хотел бы пообещать. Хотел бы столько всего сказать, вроде: «Я рад, что ты жив, хен. Я ужасно скучал» или «Я тоже очень устал и не хочу разбираться со всем этим дерьмом». Поговорить по душам, как в старые добрые времена. Но больше всего Чонгуку хотелось бы сказать «прости». «Прости, но я, кажется, полюбил другого человека». Слова так и остаются невысказанными, потому что рядом вдруг слышится до боли привычное сопение.       Чонгук аккуратно укладывает бессознательное тело обратно на футон, критично оглядывая оставшиеся на полу свечи и стакан, где давно растаял весь лед. Что-то внутри сжимается в неприятном предчувствии. Ему бы сходить проветрить мозги, заодно, может купит чего-то получше черствой пиццы.

***

      Чонгук благоразумно, как ему кажется, игнорирует сообщение Намджуна со словами: «У вас все ок?» Хакер, мониторя их действия, не мог не заметить новости о пожаре, которым Чонгук скрыл незапланированное никем убийство. Вместо этого, всю дорогу до ближайшего магазина, набирает номер Сокджина. Рискованно? Похуй. О его участи, очевидно, мало кто думал, пока прописывал этот невъебенно замечательный план. Разумеется, Сокджин скидывает его звонки, но мужчина не сдается и упорно набирает раз за разом, пока тот не ставит телефон на бесшумный режим и исходящие становятся бесконечно долгими. Вот мудак, думает брюнет, решая набрать его в последний раз на обратном пути, когда уже купит продукты.       Надо сказать, это срабатывает. Сокджин отвечает на звонок почти сразу же.       — Слушаю.       Раздражения в голосе Чонгук не ощущает, но отчего-то уверен, что старший сейчас злится или даже в ярости. Чисто из вредности хочется вывести на чистую воду, поэтому он деланно весело говорит:       — Привет.       — Чонгук, тебе повезло, что я закончил рабочий день и нахожусь далеко от клиники. Но не подставляй мою задницу еще больше и говори сразу, по какому поводу твой важный звонок.       Бинго. Теперь в голосе Сокджина отчетливо слышен негативный оттенок.       — Ты знал? — тон ровный, но угрожающий.       — Я, по-твоему, ясновидящий? О чем?       — Не строй из себя дурака. Я звоню тебе, потому что ты, именно ты и никто другой, лечащий психиатр Тэхена. Сомневаюсь, что ты бы упустил такую важную деталь, как наличие еще одной личности.       На несколько секунд воцаряется молчание.       — Скажу честно, я только предполагал.       Чонгук даже через тысячи километров слышит, что это пиздеж.       — Ах, ты только предполагал? — ядовито интересуется младший.       Сокджин, как ни в чем не бывало, добавляет:       — Жалобы на амнезию довольно веский показатель.       — Но ты зачем-то уверил Ви, что он болен хрен знает чем, прописал таблетки и всю ту хуйню, вместо того, чтобы сказать правду?       — Пойми, я делал это в благих целях. У меня не было на это времени и мне жаль, что пришлось так поступить. Искренне жаль.       — Поведай же о своих благих целях.       Сокджин объясняет с усталостью.       — Я хотел оттянуть до последнего. Понимаешь, Ви не слишком толерантно настроен к остальной части себя. Если к Тэхену он худо-бедно привык, то осознание, что есть кто-то еще просто сломает его. Это может привести к самоубийству, либо того хуже, нарушить… сам знаешь что. Этого я не могу допустить. Поэтому, пожалуйста, присматривай за моим тонсеном. Он стал проявлять агрессию как раз по той причине, что догадывается. Но будет до последнего это отрицать.       Чонгук закатывает глаза. Просто чудесная информация, но не то чтобы он уже не был в курсе.       — Хорошо. Еще кое-что… Я пытался как-то немного разобраться в вопросе, но не совсем понял, что подразумевается, когда речь идет про какую-то основную личность. Поясни? Кто это у него?       — Я не знаю. В этом главная проблема. Не считая того, что я не знаком полностью со всеми его альтерэго. У нас нет возможности проводить семейные терапии, ты знаешь?       — Чего?       — Когда всех личностей садят в воображаемый кружок и мы обсуждаем это вместе. Ви никогда не соглашался, только по отдельности. Если одному нужно принять смерть собственного родителя и двигаться дальше, то с ним все очень сложно. Он не может принять себя за настоящего человека, самодостаточную личность, называй как угодно, но он боится исчезнуть, потерять контроль. И это действительно выдающийся и первый в практике случай, когда пациент осознает все самостоятельно. Я ужасно расстроен, что не могу быть рядом и наблюдать все собственными глазами!       Чонгук останавливается прямо на улице. Быстро моргает пару раз и зло выдыхает. Его только что буквально прошибло осознанием, и картина происходящего стала как никогда цельной.       Киллер не раз и не два задумывался над тем, почему у них сложился именно такой странный круг лиц по уничтожению организации. Часто думал над чужими мотивами. Отчетливее всего понимал мотивы, как ни странно, самого Юнги. Скидывал все на фриковатость и жажду азарта Намджуна. Знал, почему он сам им помогает. Но никогда не мог понять, что тут забыл Сокджин, собственно. До этой самой секунды, до сказанных им слов. Чонгук немедля делится своим открытием:       — Ну и урод же ты.       — Вот как? Не говори только, что ты мне не благодарен. И… у каждого свои цели.       — У тебя самые уебские, если честно, — сказав это, младший сразу же сбрасывает звонок. Разочарован ли он? Немного.       Чонгук знал, что у Сокджина нет никакой печальной предыстории о том, как он попал в организацию. Более того, мужчина пришел в нее сам, ища наиболее выгодные предложения и передовые технологии, чтобы заниматься наукой. Ким хотел сделать себе имя в психиатрическом сообществе и получить славу. Но наверняка со временем понял, что проебался, когда узнал, что все его будущие открытия будут погребены под анонимностью и секретностью самого предприятия.       Чонгук правда потратил много времени, чтобы понять, почему в таком прилизанном и тщательном плане, существует вообще такой элемент, как Ви. Он сам по себе один ходячий риск, и Чонгук не до конца понимал на что тут идет ставка. Да, нельзя умалять его познания и умения в ядерной физике, но это, если подойти рационально, все равно не перевешивает шансов провалиться. Ни на йоту не верилось, что ни Намджун ни Юнги не придумали бы альтернативы. Он бы сам лично никогда не рискнул столько всего ставить на кон, зная о таких подводных камнях.       Чонгук помнил свою ревность, когда только Тэхен появился в организации, и психиатр носился с ним буквально, как курица с золотым яйцом. Так что теперь стало кристально ясно, что все это лишь из-за эгоистичного желания Джина, не потерять его из виду и присвоить себе, когда все закончится. По скромному мнению Чона выходит, что Намджун просто донельзя влюбленный имбецил, который позволяет собой манипулировать и ради Сокджина вносить в план подобные опасные корректировки.       Должен ли Чон быть благодарен за то, что на его совесть и ответственность спихнули совершенного безумца? Должен ли быть благодарен, что единственное хорошее, за что он цеплялся в этой жизни, теперь окончательно распалось на куски? За то, что у Ви на него очевидный бзик и садистские желания чуть ли не разрушить саму личность Чона?       Пожалуй, он отправит открытку из Японии, на которой изображена гора Фудзи, и пририсует стрелочку с пожеланием свалиться в ее жерло.