Части целого.

«У меня осталась одна надежда: что Аякс — человек, подобный мне; то есть человек запутавшийся, совершающий двусмысленные поступки; таинственным образом принуждаемый к тому, чтобы стать моим товарищем; тоже израненный и нуждающийся в утешении; не безжалостный, а покладистый; не чей-то посланец, а он сам, движимый собственным любопытством, а не должностным любопытством подосланного ко мне шпика. — Я буду оказывать сопротивление, смиренное сопротивление. — Ах, пусть бы он был кем угодно — несчастливцем, которого преследуют всякие беды, заблудшим, имеющим на своей совести преступление, — только пусть будет самим собой, а не выполняющим задание Другого! Пусть я буду иметь в качестве противника только _это_ лицо, _эти_ руки, _этот_ позолоченный сосок, только _это_ одно тело, только _этого_ человека, его одного! Тогда я сумею откупиться». Х. Х. Янн, «Река без берегов. Часть вторая. Свидетельство Густава Аниаса Хорна»

      Тик-так. Тик-так. Тик-так.       У Чонгука сегодня неудачный день. Вчера был тоже. И позавчера. В принципе, все последние годы какие-то безмерно хуевые неудачные. А последние два месяца так и вовсе из ряда вон.       Все, что могло пойти не так, пошло по противоположной траектории, встретилось с чонгуковой злостью и разбежалось от страха по кустам. Он напоминает себе, что иронично, бомбу замедленного действия. Поломанную во многих местах, плохо склеенную, но все еще опасную.       Чонгук выворачивает руль, заезжая на знакомую магистраль. Гонит зачем-то, быть может в тихой надежде расшибиться по дороге. Наивное желание, несбыточное. Со скоростью растет только количество ударов сердца в минуту.       Паршиво. В горле до сих пор не то ком стоит, не то тошнота, а хуже всего — боль головная. Есть вариант, что она с ним теперь пожизненно. Самое ли легкое, чем он мог отделаться?       Машина резко тормозит на обочине, потому что у Чона трясутся руки. Он падает лбом на руль, дышит через раз, пытаясь успокоиться. Смерть в твоей крови, парень. Ты сам — смерть. Почему тогда ты словно в первый раз ее переживаешь? Почему по твоим капиллярам расползается уродливое чувство стыда?       — Ты опоздал.       Голос сухой и такой раскрошенный, точно лист из гербария, раздавленный в кулаке. Сил удивляться, что здесь забыл Хосок, нет. Где-то на кромке мыслей Чон всегда подозревал, что они обязательно встретятся, не как хорошие знакомые, а как убийца и полицейский. Он бы даже сдался добровольно, но понимает по какой-то слабой теплоте во взгляде, что тот не за этим приехал. Жаль. Тогда Чонгука останавливать-то и некому, он проходит мимо мужчины, но замирает в шаге, как вспомнил что-то важное — то, что на деле никогда не сможет забыть, но очень постарается. Они же тоже были друзьями?       — Сто третий кабинет, — предвосхищает вопрос в свой адрес. Оборачивается, только чтобы посмотреть прямо в глаза. — Он там. — Хосок кивает, потому что понимает все за считанные секунды, ведь на лице младшего столько всего написано.       — Ты сейчас куда?       — Обратно? — пространно отвечает киллер, но подразумевая, что полетит в Сеул.       И улыбается грустно, поломано.       Отчего теперь на хосоковом лице появляется что-то странно тревожное, слишком личное. Чонгук только бровь вскидывает. Не знает, что должен чувствовать на этот счет. Пожалуй, ему все равно.       Хосок понимает, что выдал себя, хотя и не старался скрыть, поэтому улыбается в ответ. Тоже невесело. Обещал ведь не вмешиваться. Не будет.       — Гук, — зовет коротко, оказываясь слишком близко к младшему. Тот смотрит подозрительно и побито, словно пес, которого всегда обижали люди, и ничего хорошего не ждет, хочет отшатнуться, но Хосок в противовес кладет ладонь на плечо, улыбается шире.       — Ты же не собирался в этом на улицу? — Чон стягивает с себя шерстяное темное пальто. — Накинь, — говорит, и все равно самостоятельно набрасывает верх на Чонгука под его же хмурый, полный сомнения и неверия взгляд. — Наличка тоже есть в кармане, это на такси. — Хлопает по плечу. — Мы еще увидимся когда-нибудь, и когда это произойдет, лучше бы тебе не заниматься чем-то нелегальным, окей?       Киллер поджимает губы. Обдумывает пару секунд. Почти в незаметном согласии дергает головой, но и этого вполне достаточно. Разворачивается и уходит, минуя всех остальных шнурующих по коридорам служителей закона, и без того чувствовал себя не в своей тарелке.       В университете пусто. К приезду Хосока тут находились только Чонгук и…       Брюнет засовывает руку в карман свободных штанов, нащупывая там сложенный пополам лист. Записка, испачканная кровью. Два предложения. Все, что осталось?       Чонгуку грустно. Его давно так не трогала чья-то смерть. Она просто приходит и следует ее принять. Иногда можно приложить руку к тому, чтобы ее приблизить. Чем Чон и занимался, за что деньги и получал. Но…       Чимин действительно глупый. Он не пытался себе помочь, даже не вызвал скорую. Или позвонил Хосоку, поэтому тот здесь? Не знает и не уверен, что хочет вдаваться в такие детали.       Умереть, когда можно было спасти, от шока и кровопотери, умудриться написать два коротких и корявых предложения. «Прости, Чонгуки. Передай Юнги, что я его люблю и чтобы не вешал нос». Это самая глупая в мире предсмертная записка. Она самая грустная, потому что Чонгук давно простил, но был слишком горд, чтобы сказать об этом; потому что Чонгук был этажом выше и слишком долго боролся со своими воображаемыми демонами, вместо того, чтобы помочь бороться за жизнь настоящему другу.       Это несправедливо. Твои решения ничего не значат. Ты ничего не значишь. Очередная смерть отлично подтвердила простую истину, в которую верить отчего-то не хочется.       Между ребрами привычно сквозят отчаяние и злость — спутники на всю жизнь, — но сквозят настолько через край, таким холодом, что хочется сделать больно. Кому-то конкретному или всем вокруг — без разницы.

***

      Кто ты?       Скучающий. Идеальный, педантичный, скептичный, рациональный, стойкий. Привычный до своих заказов и к размеренному темпу жизни. Было отвратительно, но и с этим он ужился.       А что поменялось?       Что ты теперь?       В жизнь вклинился призрак прошлого, демонического настоящего и безнадежного будущего. Не человек, но сущность. Та, что разрушила принципы, рассекла границы материальные и нет, поломала нутро, иссушила внутренности, заполнила ядом верности и приручила, не прилагая даже усилий. И сущность эта чума. Без имени и без лица. Чонгук больше не идеальный. Он делает ошибку за ошибкой, его злость заменяет кровь в этом мешке-теле, в котором теперь новый Чонгук: цепляющийся и слепой, как новорожденный котенок, ищущий чего-то, жаждущий чего-то. Противоречивый. Сомневающийся в своей вменяемости и реальности в целом. Проживший в голове дней больше, чем на земле. Он познакомился заново со своими страхами, стал всем, чего когда-либо боялся.       Чонгук отказался быть человеком. Быть всего лишь человеком. И от чувства вины он тоже отказался.       Сам стал сущностью. Той, которой мало. Которая ластится по земле, превращая сразу в пепел. Которая желает любви, но не может дотронуться ни до чего, потому что иначе убьет. Которой стыдно за свою черную натуру и грязь. Которая не может быть спасенной, но хочет.       Руки до скрипа сжимают кожаную обивку. Странное чувство, что время поджимает, подталкивает вперед. Это не дежавю, но близко к нему. Не день сурка, но заезженный день по заезженной схеме, повторяется кусками-фрагментами и изворачивается наизнанку.       За ним никакая полиция не гонится и не слышно сирен, но на плечах пальто Хосока, которое так и не скинул с себя. Чонгук заехал сначала на квартиру в Японии, чтобы взять паспорт и необходимое; прилетел за два часа обратно, взял самую любимую машину и оружие. Переодеваться как-то не думал даже.       Чонгук подсознательно знает, что все закончится там же, где и началось, — кто-то любитель изощренных отсылок. Даже недавний разговор по телефону с Намджуном, едва стоило сделать шаг на землю с бортика самолета, это доказывает. И не разочаровывает.       — Здарова, чувак, — каким бы непринужденным казался тон хакера, таковым не был и на йоту. Наверное, пройди эта встреча лицом к лицу, Чонгук бы смог четко и ясно наблюдать отражение собственной ярости и недоумения. — Мега приятно видеть тебя отдохнувшим и посвежевшим. — Не на бледность ли Чонгука тот сейчас намекнул? Он все молчал, прижимая смартфон к уху и ожидая, пока вся эта приветственная буффонада сойдет на нет. — А я звоню тут поблагодарить тебя за оказанные услуги. Отчетность, конечно, хромает, но в целом обязательно обращусь еще.       — Меня больше не интересует сотрудничество с Вами, спасибо, — с сарказмом в последнем слове отзывается брюнет.       — Хм, понял. Тогда по поводу твоих долгов передо мной… Парочка имеется, не так ли? Еще помнится мне, у тебя был заказ на Ким Тэхена. Сколько это стоило? Впрочем… Неважно. Я удваиваю цену, идет?       — Утраиваешь, и мы забываем о существовании друг друга, — без малейшего колебания. — И после я сам передам Юнги-хену свое заявление на увольнение. Оно немного заляпано красным и буквы сложно разобрать, но, думаю, что сойдет. Ведь так?       Тайный вопрос для старшего на его осведомленность. Намджун, как пиранья, проглатывает очевидный подтекст:       —  Ну, в нашем офисе всегда была хуевая бумага. Вина тут лежит целиком и полностью на руководящих лицах. Знаешь, я даже прямо сейчас скажу об этом лично Сокджину, он тут как раз заглянул. Так что мы обязательно исправим это недоразумение с плохими бумагами, спасибо, что сказал. Что ж, пока, Чонгук.       — Ага, я понял. И тебе спасибо, хен, ты был самым лучшим.       Киллер слышит чужой хохот.       — Вот теперь мы в полном расчете. После такого прощания я даже буду немного скучать. Бывай.

***

      Чонгук сжимает рукоять glock’а. Недостаток любой информации — опасно, и может привести к фатальной ошибке, но на сей раз по этому поводу раздражения нет, ведь сам превратился в сплошную ошибку. Он выходит из угла коридора лишь по привычке бесшумно.       Ви не сидит спиной, не разговаривает сам с собой, просто поднимает взгляд на него, и Чонгук парализовано застывает, проглатывая наконец ком в горле, смотрит в ответ судорожно, изучающе. В радужке глаз больше не было ни пустоты, ни черноты. Возможно, ответы всегда плескались там где-то на дне, в самой глубине, но защитная толстая дымка растворилась только сейчас и персонально для Чонгука. Ему позволили.       Киллер с шумом втягивает воздух через ноздри, поднимая руку и наставляя пистолет на Кима. Его ломали умышленно. Перекраивали под себя. Чонгук читает в этих глазах все. Понимает. И от этого не легче.       Палец с непривычной и дикой нежностью ложится на курок. Уголок рта чуть приподнимается. Поразительные наивность и бесстрашие. Вот только Чонгуку, в отличие от его жертвы, страшно.       — Знаешь, реальный мир не площадка для твоих игр, хен, — с очевидной натяжкой выделяет обращение, практически выплевывает с ядом, и Чон мог бы даже осязать, как его слова приводят в замешательство, как по комнате расползается чужой инородный стыд, так похожий на его собственный, смешиваясь с запахом гнилых досок.       Ви до боли закусывает нижнюю губу, чтобы не сказать ничего в ответ. Молчит упрямо и с вызовом смотрит на пистолет. Он стал еще ближе, хотя никто из них и шага не делал. Что-то в полу трещало, скреблось, будто под ногами между ними разверзалась бездна прямиком в ад.       Чону жалкие сантиметры, чтобы туда провалиться. Его снова начинает колотить. Но теперь от злости. Правая рука ожидаемо дернулась, палец сжался и отпустил курок, комнату оглушил громкий выстрел.       Брюнет перекошено смотрит на провалившуюся вглубь доску, куда угодно, но не на него. На щеках ощущается влага. Проходит секунда, минута. Чон разворачивается, потому что хочет сбежать. Всегда хотел.       — Ч-Чонгук? — доносится низкое и шокированное в спину. Наверное, Ви не ожидал такого поведения от него.       Киллер не выдерживает. Роняет пистолет, чтобы в следующее мгновение сжать руки в кулаки. Стремительно оказывается рядом и бьет со всей силы в лицо, скулу. Валит старшего на пол и наносит бесконтрольно один удар за другим. Сопротивления никакого нет. Ви знает, что заслужил. Только он не рассчитывал на подобную милость. Он, можно сказать, мыслил фатальными категориями. Правильными категориями.       Потому что Чонгук и правда убил бы, собирался.       Когда мужчина видит под собой вместо лица сплошное кровавое месиво, его рука с перепачканными костяшками замирает где-то в воздухе напополам с сердцем. «Ты можешь меня ненавидеть, — звучит набатом в голове размеренный голос. — В общем-то ты можешь что угодно чувствовать». И он все-таки падает в свой персональный ад. Беспомощно валится на Кима, утыкаясь ему в грудь. Беззвучно плачет. Потому что ненавидит. И чувствует, наперекор всему… облегчение. Спокойствие. Потому что в чувствах нет логики, есть лишь утешение конкретно в этих словах. Ведь Чонгуку предоставили полную свободу выбора. Выбора, которого его когда-то лишили.       Здесь и сейчас он чувствует себя правильным и полноценным.       Было бы глупо убивать того, кто за такой короткий срок столько всего ему открыл и показал. Нет, это не делает их ситуацию простой. Чонгук самому себе объяснить до конца не смог бы — почему именно так, а не иначе. На этот счет ничего, кроме слепой веры и желания. И он совсем не против дать Киму еще один шанс разобраться с этим. Вместе.       — Я думал, что ты не приедешь.       — Врешь.       — Вру.       Слабый короткий диалог, пропитанный чем-то похожим на смущение. Чонгук перекатывается со старшего, валясь на пол рядом. Его грудь тяжело вздымается, до слуха только сейчас доносится тиканье, на которое изначально не обратил внимание. Ритмичное и быстрое. Чонгук с ужасом понимает, что не зря спешил.       — Ты и правда собирался это сделать, с моей помощью или без?       — Да.       — И сколько минут осталось?       — Не знаю.       — Снова врешь?       — Нет.       Из Чонгука вырывается истеричный смешок. Такой умный, но такой кретин. Невероятно. Ему вставать не хочется. Усталость берет свое, и брюнету сейчас противоестественно хорошо лежать где-то в богом забытом месте, на бочке с порохом, которая умеет тикать. По венам вместо злости расползается что-то другое, новое и неизведанное, но приятное.       — Тогда, пока есть время, я готов послушать твою исповедь.       — Я больше не ощущаю Тэхена, — безропотно сознается. — И мне очень больно. Не физически, а где-то в груди. Это странно. Я привык, что болит только голова.       — Я должен тебя пожалеть?       — Нет, просто… Из-за этого я смотрю на вещи, которые сделал, по-другому, и за многое себя теперь ненавижу.       — Это называется совесть.       — И… ко мне вернулась память. Полностью.       Чонгуку от этой новости ни жарко, ни холодно. Он спокойно говорит:       — Тебе нужен врач. Не самовлюбленный манипулятор, а нормальный врач.       Молчание в ответ служит однозначным согласием.       — А теперь расскажи то, что мне на самом деле интересно сейчас. Потому что я все еще могу передумать и оставить тебя здесь.       — Мы хотели сбежать. Вот, пожалуйста, катись на все четыре стороны, никто не будет преследовать.       — Хочешь сказать, Намджун спокойно проглотит то, что я тебя не убил, и оставит мне деньги?       — Он знал, что так будет. Это… Наш довольно старый спор, и он его проиграл, я не оставил ему выбора. К тому же, как ты думаешь, чьи деньги он тебе перевел? Могу с большой вероятностью предположить, что все они со счетов моего мертвого дяди. По факту, считай, что заплатил тебе я сам.        — Юнги?       — А что Юнги? Его ничего не интересовало, кроме своей цели уничтожить организацию, и он ее добился. Я специально отдал тебя в руки мафии, отчасти, чтобы защитить. Во многом для того, чтобы Намджун поверил в мое предательство и сделал ложные выводы. В остальном же нужно было заручиться полной поддержкой старика, а чтобы это сделать, нужно было показать, что я не вру по поводу товара. По моей просьбе они сделали для Юнги то, что заняло бы у него еще несколько лет. Мы ему не нужны. И… Хосок написал мне… С учетом такого поворота событий, вряд ли, когда он узнает, что Чимин умер, он будет думать о чем-то другом. Так что, Чонгуки, побег прошел отлично. И больше нас никто не будет трогать. У меня пожизненная протекция в клане Мидори-сана, и они с радостью помогут с любыми документами, а у тебя в кармане куча бабла моего дяди. Что скажешь?       Чонгук ничего не хочет отвечать, только хмурится и отмечает, что в лежачем положении голова кружится сильнее. Запутался. Ему бы прийти в себя после чужих экспериментов, подумать бы денек другой обо всем, зализать раны. Но времени на это нет.       — Скажу, что если мы продолжим тут так валяться, то выйдет очень глупо и ничего из того, что ты перечислил, нам больше никогда не понадобится.       Ви хрипло смеется, после закашливается, сплевывая кровь и поднимаясь с пола.       Чонгук не спешит проделывать тоже самое, какие-то мгновения залипает на старшего, как тот, встав на ноги, морщится от боли, как непринужденно поправляет штаны, и смотрит в ответ вопросительно, трогательно поднимая брови. Казалось, от помятого диалога про Тэхена не осталось и следа, Ким старался держаться, как обычно, быстро пряча свою уязвимость обратно за радужкой глаз. Да, он действительно изменился, думал по-другому, действовал по-другому. И все же была закономерность в хаосе. Ведь он все равно цеплялся взглядом за Чонгука, ждал его. Ждал и тянулся к нему.       Пожалуй, на данный момент этого было достаточно обоим, чтобы двигаться дальше.       Чонгук, облокотившись на капот своей машины, наблюдал за тем, как волосы Кима трепались от ветра, он стоял рядом, держа руки в карманах, и задумчиво смотрел на то, как догорал его дом детства.       — В чем заключался ваш спор?       — М? — растерянно отзывается шатен, но быстро переключается на вопрос. — Изначально… ни в чем конкретном. Я просто злился и вел себя импульсивно, как обычно. Знаешь, Намджун и Сокджин в какой-то момент стали мне семьей. Неприятно обнаруживать, что кто-то из твоей семьи все время притворяется. Я не сразу понял. А когда понял, то не смог простить. Сокджин тоже был заинтересован в том, над чем я работал долгое время, да и в нашем плане коммуникация с братом Юнги была его задачей. В отличие от всех нас, у него были планы куда масштабней. Хотел выбраться из воды сухим, стать известным и присвоить себе все заслуги. Наверное, Намджун ему по своей тупости сказал, что полиция хочет сделать облаву на университет и подозреваю, что Джин был тем, кто предупредил об этом сотрудников. Возможно, поэтому все так плачевно закончилось для Чимина. Теперь ты понимаешь?       Очередное упоминание о Паке бьет немного под дых, но быстро забывается. Чон благодарен снова, что Ви умышленно обо всем молчал до последнего.       — Конечно, каждый сам за себя и преследует какие-то свои цели, мне ли судить, — продолжает, — было бы действительно плевать, вот только за Намджун-хена было обидно. Он слишком старался и выслуживался перед тем, кто того не стоит, ничего не замечая. Я его слишком уважаю, чтобы закрыть глаза на такое. Поэтому хотел сделать подарок Намджуну и тебе. Насколько хорошо у меня получилось, не могу сказать, но я старался.       Последние догадки подтверждаются, и Чонгук кивает чему-то своему.       — Когда я ехал сюда и мы говорили по телефону, он сказал, что Джин рядом с ним.       — О, — довольно тянет Ким, запуская руку в волосы младшего и трепля его шевелюру. — Все же пришел к правильным выводам. Это радует. Но давай о чем-то другом.       — О чем же?       — Я хочу отдохнуть. Например, куда ты хочешь поехать?       — Не знаю, еще не думал, — отвечает честно. — Может… Гавайи?       — Пляжи, серфинг, экзотические танцы. Да, звучит отлично. Согласен.       Чон на это только слабо улыбается, поворачиваясь к машине, чтобы сесть в салон и оставить эту темную главу своей жизни навсегда позади.