Части целого.

      Информации о Мин Юнги в интернете достаточно много. Можно узнать дату его рождения — в этом году весной ему исполнилось уже сорок лет, — а можно получить сведения о том, в какой престижной школе или институте он учился, где работал; также посмотреть на шлейф государственной деятельности и уделить особое внимание благотворительности в отношении детских домов; узнать, как зовут его жену и на каком сроке беременности находится госпожа Мин; прочитать сотни, тысячи статей практически двухгодичной давности про столь смелого и отважного человека, раскрывшего тайны самого старого и мощного синдиката Восточной Азии и перевернувшего своим поступком всю структуру родного государства. То, что заставило всех бояться Мина настолько, что меньше, чем за полгода, он, даже не стремясь, занял пост премьер-министра Южной Кореи.       Чего в интернете не было, так это информации о том, что Юнги — убийца.       Одержимый одной единственной идеей, мужчина думал, что таким образом сможет покрыть все свои грехи и перестать чувствовать вину. Он не понимал, что в погоне за местью убегает все дальше от того, кого любил. Он любил Чимина, но любил через стекло. Через что-то, что обязательно наступит «потом». Светлое и счастливое. Юнги не рассматривал других вариантов, не жил в настоящем, а искусно делегировал обязанности и был озабочен лишь тем, чтобы все шло идеально и безукоризненно, не обращая внимания на личности, которые были под его началом. Стоило ли удивляться тому, что когда все закончилось, то он вернулся на пустырь? Вся целостность мгновенно раскололась, его команда никогда не была Его командой. Стоило ли в этом винить кого-то, кроме себя? В итоге на отца он оказался похож больше, чем мог себе предположить. Это было, пожалуй, самым страшным открытием.       Его «светлое и счастливое» не сбылось. Душа Юнги выцвела и приобрела цвет пустоты. Черное солнце светило одной лишь меланхолией; в его царстве были только шипы, уже покрытые кровью и причиняющие ежечасно муки, от которых хотелось умереть. И постоянно чесались руки это сделать, вот только Юнги не мог позволить себе отделаться так легко.       Гонцов с плохими новостями убивают. В действительности же выходит, что, протянув смятый листок бумаги, Чонгук без капли жалости вырвал адресату и сердце. Сейчас Юнги не вспомнит даже название парка, возможно, что пересеклись они где-то в северном районе, но конкретно слова Чонгука, который и попросил об этой срочной встрече посреди ночи, уже не забудет никогда, те отпечатались в нем, как постулат. «Живи теперь с этим, Юнги-хен. Каждый день. Вставай и живи». Они не звучали как-то обвиняюще и не были злорадными. Для Юнги это были слова, пусть далеко не самые теплые, но поддержки и даже сочувствия, также странно было получить их именно от Чонгука, и так своевременно.       — Может быть… Ты поможешь мне в последний раз? Найти того, кто виноват в его смерти?       Мин вглядывался в человека перед собой и едва ли узнавал в нем того мальчишку, которого помнил. Слишком вырос, слишком изменился. Кажется, они виделись в совсем другой жизни. Кажется, и в нынешней им тоже не по пути.       Чон в подтверждение мыслям мотнул головой.       — Я сделал то, что должен был. На этом все. Так что, даже если бы и хотел, я бы не остался. А я не хочу. В любом случае, уже завтра мы будем в другой стране.       «Мы». Старший отвел взгляд на дорогу, где был припаркован джип. Слабый свет из салона автомобиля падал на спящее и безмятежное лицо Тэхена. Юнги неожиданно нашел в этой картине то, чего у него уже никогда не будет. Пожалуй, более чем справедливо. Он слабо, но искренне улыбнулся. Это был последний раз, когда Юнги так улыбался.       — Хорошо, я не настаиваю. Удачи.       Они пожали друг другу руки.       Похороны довольно паршивая вещь. Особенно когда осень, но вовсю палит солнце, когда приходится оттягивать шерстяной воротник свитера, чтобы избавиться от чувства, что тебя душат. Особенно, когда на этих похоронах ты стоишь совершенно один и безмолвно наблюдаешь, как опускается гроб и под землю уходит все человеческое, что оставалось. Внутри у Юнги все скулит, дрожит и крошится. Болит. Ноет. Снаружи непроницаемая маска отрешенности и чуть прикушенная нижняя губа.       Двадцать семь часов. Ровно столько понадобилось, чтобы хотя бы немножко отпустило. Юнги пил, разговаривал с воображаемым Чимином, сидел на сырой земле, игнорировал предупреждения сторожа и весь мир. Его не интересовали дела национальной важности. Не интересовало ничего, кроме собственного чувства одиночества, потерянной навсегда любви, смысла жизни и красиво опадающих пожелтевших листьев; а еще порванных фирменных брюк в попытке отчаянной злости пнуть чужое надгробие.       Понадобилось чуть больше суток, чтобы понять и принять, почему Пак позволил так закончить их историю. Юнги был страшно эгоистичным и сначала жутко злился на Чимина, эгоизм которого проявился лишь в том, чтобы посметь его оставить. Одного. Но вряд ли Мин по-настоящему мог его в этом обвинить. Чимин знал его лучше, чем кто-либо. Просто знал и все равно любил. Слишком бескорыстный и светлый. Такие люди долго не живут, если их никто не защищает. А Юнги был слишком поглощен собственным гневом, чтобы заметить и вовремя защитить. Зато видел так много сейчас. Очень, блядь, вовремя.       — Не вешать нос, Чимини? Как насчет просто повеситься?       Не прошло и месяца, как Юнги вернулся на кладбище. Он не собирался прописываться там частым гостем, потому что у журналистов могли возникнуть лишние и ненужные вопросы, но не прийти в день его рождения Юнги просто не мог.       Если не приходилось переживать такой опыт, сложно сказать, как себя чувствуешь, когда у тебя распорот живот. Но почему-то кажется, что было бы аналогично. Ты стоишь перед ним с выпотрошенными органами, душой наружу, только глазами говоря: «Вот он я. Посмотри на меня. Ты мне нужен. Заштопать мое нутро обратно. Один я так и останусь истекать кровью и путаться в собственных кишках». Примерно так можно описать их встречу, что была началом чего-то очень похожего на дружбу.       Наглый. Теплый.       Первые два слова пришедшие на ум, когда Мин в раздражении спихнул со своего плеча руку. Та была в кожаной перчатке, на Юнги было черное пальто, под ним привычный черный свитер, но даже сквозь эту черноту и одежду Юнги почувствовал тепло, от которого прошибло дрожью. Как давно до него хоть кто-то осмеливался дотрагиваться вот так?       — Приятно, наконец-то, познакомиться. Пусть и при таких скорбных обстоятельствах.       — Что ты… Как ты здесь оказался?       — Если ты думал, что я не узнаю, где похоронили моего лучшего друга, то ты меня очень недооцениваешь, Мин Юнги.       — Я тебя вообще не знаю, чтобы хоть как-то оценивать.       — Айщ, это немного… обидно, что ли.       Едва ли этот диалог можно было отнести к традиционно вежливым.       Юнги, как ни странно, помнил его имя. Помнил, что обещал Намджуну подумать. Признаться, на этом все мысли и знания исчерпывались. Чон Хосок напоминал туман, что наполняет пространство, когда воздух становится ниже точки росы, и растворяется почти сразу же стоит температуре нормализоваться. Юнги не любил подобный тип людей, но позволил случиться разговору между ними, потому что ему было на тот момент достаточно скучно. Так, по крайней мере, он оправдывал себя. Только потом уже, пару лет спустя, осмелился признаться, что ему до скрипа в челюсти, до смерти хотелось с кем-то просто поговорить.       — Судьба такая забавная штука, но больше жестокая. Нет-нет. Любить и прожить жизнь с одним человеком… так никогда не выйдет. Некоторые смерти открывают хорошие возможности. Большие и добрые возможности, я бы так сказал.       Поначалу казалось, что Хосок нес бред. Но только поначалу. Юнги и сам задумывался о чем-то похожем, ведь теперь, по сути, выбора, кроме как довести все до логического конца, у него не оставалось. То, что было бы впоследствии только приятным дополнением, стало самоцелью.       — Ты пришел почтить память друга или поболтать? — не без насмешки напополам с грустью в голосе поинтересовался Юнги.       — Одно другому не мешает. — Чон пожал плечами и на некоторое время действительно замолчал с полуулыбкой на тонких губах. Потом он выдал: — Спорим, я отвечу на три любых твоих вопроса? Уверен, у тебя их больше, но мое великодушие останавливается на этой цифре.       Юнги издал не то хриплый смешок, не то закашлялся от подобной самоуверенности. Но вопросы, которые не давали спать по ночам уже больше месяца, у него действительно имелись.       — Тебя рекомендовал Намджун. Возможно, ты же и знаешь, почему он не отвечает на мои сообщения и мои люди не могут его найти? И Сокджин в том числе?       Хосок деловито вздернул нос.       — Если Ким Намджун захотел пропасть с радаров, то он несомненно это сделает. Он уже однажды так делал. Пропадал, переписывал историю, но меня оставил, может, из-за моего призвания к работе с информацией, а может, то была его сентиментальность… Короче, второй раз мне такой удачи не светит, — он покачал головой, — я знаю, что мои связи не помогут его найти, а это очень круто, потому что я могу найти кого угодно, если захочу.       Юнги только успел открыть рот, выпустив облачко пара, как его опередили.       — Из чего рождается второй вопрос, смогу ли я найти твоего брата, который тоже куда-то исчез, я прав? И мой ответ: да, смогу. Разумеется, не за просто так. Еще один ответ: ты правильно догадался, он очень даже причастен. Давай, теперь последний вопрос.       Мин застопорился. Нахмурился, размышляя и пытаясь выловить самое тревожное из головы. Да, спросить хотелось слишком о многом, но интереснее всего было понять:       — Зачем тебе все это?       — Нахожу, что стал достаточно одиноким и никому не могу доверять. Возможно поэтому хочу стать тебе другом. А еще возможно, хочу возглавить агентство разведки нашего родного государства и мне несомненно понадобится поддержка будущего и многоуважаемого премьер-министра. По-моему, я только что зарекомендовал себя блестяще.       Юнги откровенно недоумевал, как можно быть настолько серьезно-несерьезным:       — Так что именно из этого?       — А одно другому не мешает, — повторился Хосок.       Он подмигнул, после чего развернулся и ушел, а через мгновение ему в спину донесся приглушенный смех.       Так появился Человек Который Смешил Юнги.       Мин остался у относительно свежей могилы совсем один, с трепетной осторожностью он положил на землю букет цветов, которые держал все это время в руках.       — Он очень странный. Как можно носить яркие кроссовки под костюм? Что за бред? И в такую мокрую погоду. Но я, кажется, понимаю, почему вы дружили, — бодро произнес мужчина, безуспешно пытаясь приподнять уголки рта.       Нет, легче никогда не станет. Это не та история, которую с гордостью можно рассказывать своим детям. С гордостью или без… ее не стоит рассказывать вовсе. Но Юнги будет.       Будет делать все, чтобы стать хорошим человеком. Будет присматривать за Чонгуком и Тэхеном, о чем никто, кроме Хосока, не узнает. И пусть его нынешняя жизнь выглядит просто насмешкой, когда он невольно стал тем, кем всегда хотел стать его отец — заложником иллюзорной образцовости, национальным героем и авторитетом, — Юнги все равно будет стараться. Может быть, у него это даже получится, и получится лучше, чем у кого бы то ни было.