В ночи.

Сестра уже окликает его снизу. Кони оседланы для утренней прогулки, они возбужденно приплясывают и в нетерпении грызут удила. Один за другим все быстро садятся по коням. Сперва медленно рысцой. Но за воротами они отпускают поводья и скачут кто налево, кто направо от дороги, в луга, над которыми еще клубится легкий утренний туман. Сомкнутая группа вскоре распадается, кое-кто из всадников уже углубился в лес или скрылся за холмами. Анжела скачет впереди всех. Она любит быструю езду и яростное сопротивление ветра, который треплет ее волосы. Мальчик мчится за ней; он видит гордое, стройное тело, красиво изогнутое в бешеном движении, порой видит ее лицо, чуть тронутое румянцем, видит блеск ее глаз, и теперь, когда она так страстно расточает свои силы, он узнает ее. С отчаянием чувствует он, как вспыхивает в нем любовная страсть. Им овладевает неукротимое желание тут же, на месте, схватить ее, стащить с седла, стиснуть в своих объятиях, снова упиться сладостью этих ненасытных губ, грудью принять трепетное биение ее сердца. Теперь они скачут конь о конь, почти соприкасаются их колени, сталкиваясь, тихо позвякивают стремена. Теперь он должен ей сказать, просто должен. — Анжела, — шепчет он. Она поворачивает к нему лицо, изломанная бровь подымается кверху. — Чего тебе, Бенедикт? — холодно спрашивает она. И глаза ее так же холодны и прозрачны. Дрожь пронзает его. Что он хотел сказать ей. Он не помнит. Он бормочет что-то о возвращении домой. — Ты устал? — спрашивает она чуть презрительно, как ему кажется. — Нет, но от нас все отстали, — с трудом произносит он. Он чувствует: еще секунда, и он сделает что-нибудь совсем уж нелепое — то ли протянет к ней руки, то ли зарыдает, то ли ударит ее хлыстом. Анжела скачет дальше, стройная, гордая, недоступная. Остальные скоро нагоняют его. Слева и справа жужжат беззаботные голоса, но и слова и смех так же лишены для него смысла, как стук копыт. Он мучается оттого, что не посмел сказать ей о своей любви, вырвать у нее признание. Он невольно все погоняет и погоняет лошадь, и от этой бешенной скачки ему становится легче. Но тут сзади кричат, что пора поворачивать. Солнце поднялось уже высоко, близится полдень. Появляется и Анжела. Лошадь у нее вся в мыле, узел волос у нее вот-вот рассыплется, пряжки едва удерживают его. Мальчик смотрит как зачарованный на эти белокурые пряди, и мысль о том, что они могут рассыпаться и хлынуть бурным, неукротимым потоком, сводит его с ума. Вот уже в конце дороги за виделись сводчатые ворота, а за ними широкая аллея, ведущая к замку. Мальчик осторожно объезжает других, первым спрашивается и, бросив подбежавшему слуге поводья, покидает конюшню. Анжела едет в самом конце. Она едет медленно-медленно, устало откинувшись в седле, словно обессиленная порывом страсти. Вот такой она и должна быть, когда утолить желание, думается мальчику, вот такой она была и вчера, и позавчера. Воспоминания снова горячат его. Он устремляется к ней. Задыхаясь, помогает ей спешиться. Пока он держит стремя, рука его лихорадочно стискивает нежную щиколотку. — Анжела! — шепчет, почти стонет он. Но она даже не удостаивает его взглядом и, равнодушно опершись о предоставленную руку, спрыгивает на землю. — Анжела, какая ты чудесная, — опять лепечет он. Она пронзительно выглядывает на него, изломанная бровь снова взлетает кверху. — По-моему, ты пьян, Бенедикт. Что за вздор ты несешь? Но, возмущенный таким притворством, теряя голову от страсти, он прижимает к себе ее руку, которую она не успела отнять, прижимает изо всех сил, словно хочет вдавить ее себе в грудь. Анжела вспыхивает от гнева, отталкивает его с такой силой, что он еле удерживается на ногах, и быстро уходит прочь. Так быстро, что никто ничего не заметил, и ему самому все случившиеся кажется лишь дурным сном. И весь остаток дня он так бледен и взволнован, что белокурая графиня, мимоходом потрепав его по голове, спрашивает, не заболел ли он. И так зол, что отшвыривает пинком свою собаку, которая бросилась ему навстречу с радостным лаем. И так неловок в играх, что девушки смеются над ним. Сегодня вечером она не придет — эта мысль отравляет ему кровь, делает его угрюмым и сердитым. Чай подают в саду. Анжела сидит напротив, но не смотрит на него. Словно притягиваемый магнитом, он то и дело пытается заглянуть ей в глаза, но они бесстрастны, как холодные серые камни, и не отвечают ему. Его бесит эта жестокая игра. Когда она резко отворачивается от него, он сжимает кулаки и чувствует, что готов побить её. — Что с тобой, Беня? Почему ты такой бледный? — вдруг раздается у него над ухом. Это спрашивает Эми, младшая сестра Анжелы. Глаза её светится теплым, мягким светом, но он этого не замечает. Он чувствует, что застигнут врасплох, и огрызается: — Не лезь ко мне с твоими дурацкими заботами! И тут же раскаивается, потому что Эми бледнеет как полотно и, отвернувшись, говорит со слезами в голосе: — Это уже ни на что не похоже! Все смотрят на него сердито, даже грозно, да и сам он понимает, что вел себя недостойно. Но прежде чем он успевает извиниться, раздается голос Анжелы, сухой, холодный, острый, как нож: — Бенедикт вообще слишком дерзок для своего возраста. Мы напрасно обращаемся с ним как с джентльменом и даже просто как со взрослым мужчиной. И это говорит Анжела, та самая Анжела, которая всего лишь вчера протягивала ему для поцелуя губы. Все плывет у него перед глазами. — Тебе это лучше знать, — отвечает он, с особенной злобой подчеркивая слово «тебе», и выскакивает из-за стола. От резкого движения стул его падает, но он не оборачивается.