В ночи.

      А вечером, отлично понимая, что это бессмысленно, он все же опять стоит в саду на том же месте и молит Бога, чтобы она пришла. Может быть, и это было только притворство и упрямый вызов? Нет, он ни о чем больше не станет спрашивать и мучить ее больше не станет, лишь бы она пришла, лишь бы снова ощутить прикосновение ее мягких влажных губ, от которого все вопросы запрут на его устах. Время словно уснуло, ленивым, неповоротливым зверем разлеглась перед замком ночь; часы тянутся до безумия медленно. Насмешливые голоса слышатся ему в тихом шороха травы, словно недобрые руки, дразнят его ветви и сучья, покачиваясь, играя тенью и блестками света. Чужды и непонятны все звуки, они язвят сильней, чем тишина. Вот где-то далеко залаяла собака, вот сорвалась с небосвода звезда и упала куда-то позади замка. Ночь становится все светлей, исчертившие дорогу тени дерев все темнее, и все невнятнее тихий немолчный шелест. Потом набегают облака и снова укрывают небо блеклым и унылым мраком. И от этого одиночества больно сжимается мятущееся сердце.       Мальчик ходит взад и вперед, всё нетерпеливее, всё быстрей. Он то в ярости колотит по стволу дерева, то растирает между пальцами кусок коры, растирает с таким ожесточением, что выступает кровь. Нет, она не придет, он заранее знал, что она не придет, и все же не хочет этому верить; если так, значит, она больше никогда не придет, никогда. Это ужаснейшая минута в его жизни. И так ещё по-детски он пылок, что бросается на сырой мох и впивается пальцами в землю, слезы бегут по щекам — он плачет тихо, горько, как никогда не плакал ребёнком и как никогда не сможет плакать.       Негромкий треск сучьев обрывает приступ отчаяния. Он вскакивает, простирает незрячие руки — и снова жаркий, стремительный натиск, и снова он держит в объятиях ту, о которой мечтал весь день. Рыдания сдавливают горло, всё его существо бурно содрогается.Он так властно прижимает к себе стройное, гибкое тело, что с чужих и немых губ срывается стон. Услышав этот стон, он в первый раз сознает себя господином, а не игрушкой её прихоти, как было вчера, позавчера; его охватывает желание помучить её за ту муку. которую он терпел сотни часов, наказать её за упрямство, за презрительные слова, сказанные при всех, за её лицемерие. Ненависть в нём так тесно переплетается с любовью, что их объятие скорее похоже на схватку, чем на ласку. Он больно стискивает её запястье, и всё её тело безвольно клонится, он привлекает её к себе могучим рывком, она не может даже шелохнуться и только безвольно стонет, но по-прежнему ни единого слова. Когда он зажимает её рот поцелуем, чтобы заглушить даже это подавленный стон, он чувствует тёплую влагу — она в кровь искусала себе губы. Так он безжалостно мучит её, но злобная сила в нём внезапно иссякает, сменившись горячей волной страсти, и вот уже стонут оба, лицом к лицу, грудь к груди. Языки пламени лижут ночь, звезды пляшут перед глазами, мысли мешаются, кружат быстрей и быстрей, и всё это носит одно лишь имя: Анжела. Глухо, из сокровенных глубин души, из лавины чувств рождается наконец это слово, этот короткий крик, вместивший муку трех долгих дней, в нём всё: восторг и отчаяние, тоска, ненависть, гнев и любовь. Анжела, Анжела — в трёх этих слогах заключена для него вся музыка мира. Словно удар тока пронизывает её тело. Внезапно остывает жар объятия, отчаянный, резкий рывок, судорожное рыдание и снова бурное неистовство движений, но лишь для того, чтобы вырваться, словно само его прикосновение ненавистно. Он изумлен, он хочет удержать её, но она борется с ним, и он чувствует, как дрожат на её щеках слёзы гнева, как её гибкое тело змеёй извивается в его руках. Последний отчаянный толчок — и она умчалась, лишь белое сияние её платья мелькнуло меж стволами и тут же утонуло во мраке.        Снова он стоит один, испуганный и смятенный, как в первый раз, когда жар и страсть внезапно выскользнули из его рук. Мерцают звёзды перед глазами, кровь толчками приливает к голове. Что это было? Он ощупью пробирается сквозь расступающийся строй деревьев в глубь сада, туда, где плещет маленький фонтан, он подставляет руку под ласковую струю, и вода, белая, серебристая вода, что-то тихо бормочет и волшебно светится под лучами медленно выплывающей из-за облаков луны. И теперь, когда взгляд его обретает ясность, ему чудится, будто теплый ветерок навеял на него с деревьев огромную неизбывную грусть. В груди закипают горячие слёзы, и гораздо сильней, чем в краткие миги страстных объятий, чувствует он, как велика его любовь. Всё что было доселе, — угар, трепет, ярость обладания, гнев, рожденный не выданной тайной, — всё отлетело прочь; сладкой грустью напоила его любовь, любовь почти не знающая желаний, но всесильная и всевластная.