В ночи.

В первые дни боль была ещё сильна, но даже боль служит ему своеобразным источником радости. Мысль о том, что он претерпевает её во имя Анжелы, во имя своей возлюбленной, поднимает его в собственных глазах, наполняет гордостью. Ещё лучше бы — рану на лице, думает он, кровавую рану, чтобы можно было стойко и открыто носить её, как носит рыцарь цветы своей дамы; а всего лучше — вообще не очнуться, так и остаться перед её окном. И он мечтает о том, как она просыпается утром от гула взволнованных голосов, с любопытством выглядывает из окна и видит внизу бездыханное тело того, кто умер ради нее, и он видит, как она, вскрикнув, падает, он даже слышит этот пронзительный крик, видит её отчаяние, её скорбь, видит, как до конца безрадостных дней своих, всю свою жизнь она носит траур, грустная и молчаливая, а когда люди спрашивают о причине её горя, губы у неё вздрагивают.       По целым дням упивается он своими мечтами, сперва лишь в темноте, потом с открытыми глазами, скоро привыкнув к сладостным посещением милого образа. Отныне нет часа слишком светлого или шумного для того, чтобы образ её, скользнув по стене лёгкой тенью, мог прийти к нему, чтобы голос её послышался ему в шуме дождевых струй, в скрипе песка — на солнцепеке. Часами он говорит о Анжеле. Нот порой он в смятении пробуждается от своих снов. А стала бы она горевать о нём? Помнила бы его?       Правда, она заходит проведать больного. Часто, когда он лежит и мысленно говорит с неё или видит перед собой её светлый образ, дверь вдруг отворяется, и она входит, стройная и прекрасная, но совсем не такая, какую он видит её в мечтах. Нет в ней кротости, не склоняется она в тревоге над ним, чтобы поцеловать его в лоб, как это делает Анжела его снов. Она просто садится рядом и спрашивает, как он себя чувствует, болит ли нога, и рассказывает о каких-нибудь пустяках. Но в присутствии Анжелы он испытывает такой сладостный страх, такое замешательство, что не смеет взглянуть на неё и порой нарочно закрывает глаза, чтобы лучше слышать её голос, глубже впитать звук её слов, эту неповторимую музыку, которая будет звучать в нём много часов спустя. Отвечает он ей односложно, он чересчур любит тишину, когда слышно только её дыхание и кажется, что они одни на всём белом свете. Когда она затем встает и направляется к двери, он с трудом, несмотря на боль, Приподнимается, чтобы ещё глубже запечатлеть в памяти её образ, чтобы ещё раз взглядом обнять его, живую, пока она снова не ускользнула в зыбкую реальность его слов.        Анжела навещает его почти каждый день. Но ведь Лисса тоже приходит, и Эми, маленькая Эми, которая с испугом смотрит на него и так ласково, так озабоченно спрашивает, не лучше ли ему. И его сестра бывает у него ежедневно, и другие женщины, и все они одинаково милы и ласковы с ним. И все остаются посидеть у него и точно так же рассказывают о пустяках. Они даже слишком долго засиживаются у него, потому то своим присутствием спугивают мечты, отгоняют раздумчивый покой и принуждают его вести глупые разговоры, и произносить глупые слова. Он предпочел бы, чтобы к нему никто не приходил, никто, кроме Анжелы, да и она не более чем на час или на пару минут, чтоб потом, оставшись в одиночестве, он мог мечтать о ней, без помех, без препятствий, с тихой радостью, и полностью уйдя в себя, отдавшись созерцанию отрадных картин своей любви.       Поэтому иногда, услышав, что кто-то берётся за ручку двери, он закрывает и притворяется спящим. Тогда посетители на цыпочках уходят прочь, приглушенно щелкает дверь, и это значит, что теперь он может снова окунуться в тёплый мир сновидений, которые ласково унесут его в манящую даль.       И однажды случилось вот что: Анжела с утра уже заходила к нему, ненадолго, но она принесла в своих волосах аромат сада — томительный запах расцветающего жасмина -ти горячий блеск августовского солнца в глазах. Значит, сегодня её больше нечего ждать. Впереди долгий, ясный день светлых и сладких снов. Никто ему не помешает все уехали на прогулку. Поэтому, когда кто-то робко нажимает на ручку двери, он закрывает глаза и притворяется спящим. Но вошедшая — он отчётливо слышит это в чуткой тишине комнаты — не уходит, а, напротив, тихо, чтобы не разбудить его, притворяет дверь. И бесшумными шагами, едва касаясь пола, приближается к нему. Он слышит только лёгкий шелест платья да скрип стула, когда она садится рядом. И чувствует сквозь сомкнутые веки, как её взгяд огнем жжет лицо.