Погасшее солнце

- Джер, какое у тебя второе имя? – интересуется Джонсон. - Адольф, - со всей серьезностью в голосе отвечаю я. Она начинает заливаться смехом, но потом видит, что это не шутка, и затихает. Я обожаю смущать ее, обожаю врать обо всем подряд, в особенности о себе. Все, что имеет право знать Джонсон, – моя фамилия и должность, остальное ее волновать не должно, но она каждый раз лезет в мою личную жизнь, потому что ей нечем занять себя на работе. День проходит мучительно медленно. В отличие от Джонсон, я не могу плевать в потолок из-за отсутствия работы. Меня так и тянет что-нибудь сделать, спроектировать или написать небольшой отчет. Делать это за просто так я, конечно, не буду, потому что каждый труд должен оплачиваться. Грегсону, этому мерзкому типу, из-за которого я не смог купить подарок маме, потому что он отобрал у меня премию, как он сказал «из-за не соответствия нормам, прописанным в договоре» (к слову, в контракте не было ни слова про одежду), я ничем не обязан. Пусть делает, что хочет, но предъявить мне нечего, все идет по строгому плану, написанному руководством, свое задание я сделал, и поэтому могу вертеться на кресле, сколько захочу. - Мистер Уэй! – негодует вошедший Грегсон, глядя на то, как я беззаботно кручусь в разные стороны в своих любимых темных очках. Я сразу же перестаю, снимаю очки, надеваю маску безразличия (хотя готов со всей силы врезать ему) и делаю вид, что внимательно слушаю этого придурка. С него стекают капли пота, на светлой рубашке видны желтые разводы, периодически он обмахивается руками, но, несмотря на нестерпимую жару, все равно не снимает пиджак (это не соответствует нормам делового стиля!). Всем своим видом он говорит мне, что ненавидит мою привычку приходить в том, что удобно, но вслух не произносит ничего по этому поводу. - Только что прошло совещание. – Ничего хорошего не жди. – И генеральный требует, чтобы мы работали в ускоренном режиме. В общем, за этот день надо выполнить недельную норму. - Каким образом? До конца рабочего дня осталось пару часов, - спокойно констатирует Джонсон, но я вижу, что в ней разливается паника. - Не знаю, но нам всем полная жопа, если вы, ребятки, не успеете. – Первый раз за все время Грегсон позволяет употребить нецензурное слово. Видимо, ему хорошенько досталось. - Может, вы к нам присоединитесь? – в наглую просит Джонсон. И Грегсон, этот мелочный человек, привыкший командовать всеми, который ничего не сделает за просто так, который уволит за малейший проступок, понимающе кивает и приносит свой ноутбук в наш офис. Грегсон садится за мой стол разбираться в документах, а мы с Джонсон за ее столом проектируем. Я черчу модели, она переносит это в объемный вид на экран. Мы работаем в полной тишине, хотя иногда Джонсон донимает меня своим виденьем того или иного, и мне приходится объяснять ей настолько простые вещи, что у меня сводит зубы от ее неопытности. - Тут какая-то ошибка, - мямлит Грегсон, перелистывая бумаги и снова возвращаясь к первому листку. Мы оставляем наши дела и заинтересованно смотрим на него. – Заказ сделала миссис Анна Харрис, а расписалась за получение миссис Анжелина Харрис. Думаете, курьер спутал имя? Или? Я ничего не понимаю. - Все гораздо проще, - улыбаюсь я. – Они женаты. Очень милая пара лесбиянок. Они приходили ко мне вдвоем, советовались насчет интерьера. - Лесбиянки? – удивленно переспрашивает Грегсон и морщится. - Да, у вас какие-то проблемы с этим? – опять сует нос не в свое дело Джонсон. - Терпеть не могу. Это неправильно, отвратительно и мерзко. Они будут гореть в аду, - заключает Грегсон, мне хочется сказать, что это он отвратительный, что это он будет гореть в аду, но я молчу, потому что мне нужна работа. До конца рабочего дня мы больше не разговариваем и выполняем заданную на неделю норму. Грегсон встает с моего места (надо будет все продезинфицировать после него) и уходит, но Джонсон останавливает его. - Мистер Грегсон, а у вас девушка есть? – Он краснеет от неожиданности и прямолинейности сотрудницы. - Я думаю, моя дорогая, что это не ваше дело, и впредь, не задавайте мне таких вопросов, - проговаривает Грегсон сквозь зубы и, хлопнув дверью, уходит. Первый раз за все время я согласен с ним. *** Я бессмысленно пинаю камень, который нашел по дороге. Он отлетает все дальше и дальше, я иду за ним, куда бы он ни попал, нахожу и снова пинаю в сторону моей парадной. В воздухе витает чем-то приятным, наверное, именно такой воздух называют пьянящим. Он туманит мой разум, и я иду до дома, наслаждаясь красотой местной аллеи (это просто три дерева, высаженные в ряд по бокам кирпичной кладки, но сейчас они для меня прекрасная аллея), и набираю в легкие побольше воздуха, чтобы мне хватило и дома. Вдруг камешек, который я пинаю всю дорогу, ударяется о черные, вычищенные до блеска ботинки. Я медленно поднимаю взгляд с ботинок на джинсы приличного качества и с джинс на кожанку. Передо мной стоит парень двадцати лет с ребенком, который расположился в специальной переноске на груди у молодого человека. Он смотрит на ребенка так бережно, как будто боится ранить взглядом. Передо мной стоит мой брат. - Чего тебе нужно? – спрашиваю я, вспоминая, как он выгнал меня из своей квартиры, вынудив жить с Фрэнком. - Привет, Джи, - дружелюбно здоровается он, как будто он не кричал мне тогда в спину: «Убирайся». - Как ты меня нашел? – Я удивляюсь, потому что мы не общались все это время, и я никак не мог выдать свое местонахождение. - На работе спросил. – Все понятно. – Джи, я… - Давай быстрее, - прошу его я. - Ты бы… Ты бы, мне, правда, очень неловко просить тебя об этом, но ты бы не мог одолжить мне денег? - Он смотрит умоляющими глазами. Майки – это тот тип людей, которые оскорбляют, унижают, всячески подкалывают и ни во что не ставят ни тебя, ни твои интересы, но, когда им что-нибудь от тебя нужно, они становятся самыми смиренными, робкими и милыми людьми, которым сложно отказать. - Сколько тебе надо? – достаю кошелек из кармана, чтобы Майки поскорее ушел отсюда. - Оу, было бы неплохо долларов пятьсот до зарплаты. Ребенок, все дела, сам понимаешь. - Пятьсот? – возмущаюсь я. – Ты думаешь, я нефтью торгую? Вот все, что есть. Иди уже к своей жене, поздно все-таки. – Я сую ему последнюю ста долларовую купюру в карман. - Ты прелесть. Я верну их с зарплаты, - говорит он и разворачивается. Племянника с дядей, он так и не знакомит. Правильно, а зачем малышу беспросветно пьющий, нагловатый родственник без собственной квартиры, который плохо влиял на него, когда этот замечательный ребенок еще был в утробе матери. Я вхожу в квартиру и слышу звуки Фрэнка. Он снова дома, он снова готовит блинчики. У нас с ним был разговор на эту тему. Я не хотел снова быть толстым задротом, каким остался в воспоминаниях своих одноклассников, и поэтому никогда не ел ничего мучного, жирного и жареного, что так любил Фрэнк. Он каждый раз пытался заставить меня поесть очередных пирожков, которые он готовил с самого утра, но я был непреклонен, хотя мне до жути хотелось. Я не мог позволить себе даже чувствовать запах теста, потому что срывался и попросил Фрэнка не готовить, когда я дома. Тогда он посмотрел на мои ключицы, которые так ярко выделялись, и сказал: «Хорошо». Наверное, он переживал и переживает, что скоро от меня останутся кости, и я скоропостижно скончаюсь, но меня это не волнует. Запах пленит. Этот божественный аромат тянет меня на кухню. Как долго я не ел ничего вредного и опасного для своей фигуры. Я начинаю оправдывать свой будущий срыв, и с каждым убеждением все ближе и ближе подхожу к тарелке с золотистыми кругляшками, которые так и ждут, чтобы их принял мой рот, перемололи мои зубы и растворил мой желудок. Я беру один масляный блин, любуюсь его красотой и сворачиваю в трубочку. - О, господи! Джи, ты меня напугал, - восклицает Фрэнк за моей спиной, я поспешно кладу блин обратно. - Как будто у кого-то, кроме меня, есть ключи. Или ты сюда любовников водишь, м? – иронизирую я. Он смеется над неудачной шуткой. Он всегда хочет сделать мне приятно, даже в самых глупых ситуациях. Его лицо бледнеет, а с лица сползает улыбка. - Джи… - Да? – меня пугает эта резкая смена настроения. Что может это значить? Он понял, что я никогда не полюблю его? Понял эту простую истину, и теперь хочет, чтобы я съехал? Он стоит, облокотившись о дверной проем, опустив глаза, и молчит. Может быть, ему опять приспичило потрахаться? Я смотрю на него в ожидании ответа, но его все нет и нет. Он боится расстроить меня? Боится моей реакции? Что мне делать? – Фрэнк, что-то случилось? – осторожно пытаюсь узнать я, подходя к нему немного ближе. Он делает шаг навстречу и пытается взять меня за руку, я не пытаюсь ему помешать, а только крепко сжимаю его теплую ладонь в своей. Мне становится дурно. - Только обещай не ругаться. - Он просит это, как школьник, получивший неуд в очередной раз. - Ладно, - тихо отвечаю я, готовясь к самому худшему. - Понимаешь, было так холодно, и дождь лил как из ведра, а он такой несчастный, маленький в этой коробке из-под мармеладок просился ко мне. Джи, я знаю, я знаю, что ты это не любишь, и такие решения нужно принимать вместе, но у меня не было выбора. Понимаешь? Понимаешь? – он нес какую-то чушь. Какой дождь? Сегодня было солнечно. Какая коробка? Он спятил? Может, он заболел, и у него жар? Мне становится хуже. - Я не совсем понимаю, о чем ты, - признаюсь я. - Я притащил в дом с помойки щенка, - говорит он с дрожью в голосе. Блять, я чуть кони не двинул, пока он пытался выдавить из себя это. Я отпускаю его руку и иду за водой, попутно поправляя волосы, вставшие дыбом. - Джи, он замечательный, он понравится тебе, - весело кричит этот ребенок, убегая в комнату. Я люблю животных, они очень милые и получше некоторых людей, но за ними нужен уход: кормить, убирать, водить к врачу. Что из этого может дать Фрэнк со своим непонятным графиком и завалами на работе. Значит, за ним буду ухаживать я? А оно мне надо? Фрэнк несется со всех ног обратно на кухню, в руках у него еле помещается смесь лабрадора и хаски. Щенок оживленно разглядывает меня, а я его. Фрэнк наблюдает за нами. - Вот видишь, вы подружитесь с Винстоном, - радостно констатирует он. - Ты назвал его Винстон? В честь сигарет? – я смеюсь. - Да. - Фрэнк, ты ведь понимаешь, что ему здесь не место? Кто с ним будет гулять? Ему нужны нормальные хозяева. Собака – это большая ответственность, это тебе не игрушка, - я пытаюсь говорить, как можно мягче, подбирая слова, но ничего не выходит. Фрэнк сильнее прижимает к груди Винстона и гладит его мягкую шерстку. - Нет, он останется со мной. Я буду с ним гулять. Ты жестокий, ты очень жестокий, - тараторит он, - ты ничего не понимаешь. Мне нужен кто-то, кто будет… Он недоговаривает «любить просто так» и уходит, зарывшись лицом в шерсть щенка. Может быть, я и правда жестокий? Может быть, я только мучаю Фрэнка своим присутствием? Может быть, ему будет лучше без меня? Так он найдет кого-нибудь, кто будет хорошо к нему относиться, с кем он будет счастлив? Я правда пытался его полюбить. Очень сильно пытался, но у меня не получается, я не чувствую ничего к нему. Я не люблю ни его, ни кого-то ещё в принципе. Я такой человек (какое оправдание-то нашел). Я честно-честно хочу полюбить, но не выходит. Я плохой, нет, я ужасный, невыносимый, просто ничтожный. Я залезаю в пенал, нахожу на ощупь бутылку джина и пью из горла.