Погасшее солнце

Немолодая женщина руководит грузчиками, которые таскают ее мебель. Она одета в свободные черные брюки и мятую футболку, волосы небрежно заколоты на самой макушке. Женщина переходит с ноги на ногу и верещит, когда один из парней «неаккуратно» берет ее тумбочку. - Это вам не картошка! Дорогая во всех смыслах вещь! – кричит она на грузчиков. В это время к ней подходит мужчина примерно того же возраста и успокаивает нервозную дамочку. - Ханна! – восклицает он. – Это старье давно пора отнести на помойку, что ты так переживаешь? – удивляется мужчина. Ханна краснеет, бледнеет, а потом от злости и горечи, ее кожа приобретает землистый оттенок. - Как ты смеешь говорить таким тоном о вещах моей матери. Она тебе никогда не нравилась, я это знаю, но чтобы так! Это единственное, что от нее осталось, а ты… ты... – Ханна не успевает договорить. - Единственное, что осталось? Ханна, тут целый фургон ветхой мебели, которая будет захламлять наш балкон. Она никому даром не сдалась, а ты все в дом тащишь. Тьфу! - Ты… ты... – Она плачет. – За кого я вышла замуж? Боже, чудовище воплоти, а ведь я тебя любила. – Ее муж достает сигареты из кармашка клетчатой рубашки и флегматично продолжает ругаться с Ханной. - Ты за меня вышла только потому, что тебя заставил отец. Ты меня никогда не любила. – Он выдыхает дым, обволакивающий лицо и безразлично смотрит в небо. Грузчики внимательно наблюдают за разгорающимся скандалом. - Любила, - говорит она, не глядя в глаза мужу. - Да? Это хорошо. А сейчас? – спрашивает он, все еще смотря в небо. - И сейчас, - отвечает Ханна, размазывая тушь по всему лицу. Мужчина обнимает ее за плечи. - Славно, пойдем, кофе выпьем? - Можно, а как же мебель? – интересуется женщина, боязливо посмотрев на полуразгруженную машину. - Да что с ней будет! Все, идем! - Ладно, кстати, Генри, у нас лампочка погасла, и бумаги туалетной нет, - вспоминает Ханна на пути в кафе. Генри что-то мямлит, уводя женушку подальше от грузчиков, давая тем самым ребятам спокойно закончить заказ и получить законные деньги. Я смотрю на идиллию семейной жизни, на это пафосное: «Ты меня не любишь», на просьбы: «Купи бумагу», на эту «любовь» с обеих сторон, и хочу, чтобы меня сбил трамвай. Неужели я когда-нибудь стану таким же? Таким же убогим в этих отношениях, которые уже давно закончились, но развестись – это неправильно, да и зачем разводиться, когда жизнь почти подошла к концу? И вот вы узники брака, «крепкий» семейный союз! Двадцать лет вместе! Красивая пара! А на деле ссоры, измены и эта запущенность с обеих сторон (потому что «мы в браке так давно, нам нечего стесняться, мы любим друг друга в любом виде»), переходящая порой грани. Нет, ни за что! Лучше под рельсы лягу, но до такого состояния не дойду. В пятьдесят лет я планирую либо быть загадочным успешным художником, на которого дрочит в прямом и переносном смысле каждый второй, либо передознуться. Другого не дано. Фрэнка в моем будущем быть не должно. Обычно я сплю долго и сладко, но не сейчас. На часах всего лишь шесть утра (какие кафе работают в такую рань и зачем Ханне понадобилось перевозить развалины своей мамаши в шесть часов утра гребанной субботы, остается для меня загадкой). Винстон трется мокрым носиком о мою ногу. Я улыбаюсь столь прекрасному существу, поглаживая его голову и спину. Он жмурится от моих прикосновений. - Ты чудесный, - говорю я, присев на корточки, чтобы Винстон смотрел мне прямо в глаза. Несмотря на крошечный возраст, щенок смотрит на меня умными глазами, будто он закончил Гарвард или Оксфорд. Можно было бы создать собственную академию или колледж, где воспитывали одаренных собак, коим является Винстон. Определенно! Мы бы гордились успехами нашего с Фрэнком подопечного. Я думаю, что мне все-таки нужен сон. На меня дует прохладный утренний ветер. Я закрываю глаза и наслаждаюсь потоками свежести и тонким ароматом сирени, одиноко стоящей среди каменных джунглей и других узников-братьев. Громкий лай Винстона прерывает мою ароматерапию (можно ли называть выглядывание из окна и внюхивание воздуха эстетически красивым словом «ароматерапия»?). - Что? – спрашиваю я, надеясь получить вразумительный ответ от пса. Он виляет хвостом. – Я не понимаю, научись говорить по-человечески, - прошу я, на что он наклоняет свою светлую голову в разные стороны. «Наверное, он хочет есть. Ему нужна еда, где мне ее раздобыть, не спрашивая спящего Фрэнка?» - рассуждаю сам с собой, я залезаю в разные шкафчики в поисках корма для Винстона. Нахожу тушенку, которую искал месяца два в морозилке, нахожу пачку сигарет «Уинстон Блю» на втором дне шкафчика для пряностей, которую Фрэнк выкинул, пообещав бросить курить, нахожу именную кружку. Нахожу все, кроме корма для собак. - Может, ты из курящих? – спрашиваю я Винстона, поднимая бровь. – Хочешь затянуться? – Он быстрее махает хвостом, и я подкидываю ему пачку. Пес ловит на лету набор самоубийцы, решившего затянуть с суицидом лет на десять, и безжалостно вгрызается в сигареты. Поначалу мне весело от всех этих метафор по типу «Винстон разрывает Уинстона», но потом я понимаю, что я наделал. - Блять, отдай сюда, Винстон, ты ж траванешься! – кричу я вслед убегающему от меня псу. Я ношусь за ним по всему дому, но попытки поймать его тщетны. Если лошадь умирает от капли никотина, сколько понадобится крохе Винстону? Мы замираем, глядя друг другу в глаза, нас разделяет моя кровать. Он машет хвостиком, намекая на мою плохую физическую подготовку и свою победу. -Да-да, ты офигенный спортсмен, тебе на соревнования ездить и побеждать Джерардов, а сейчас, пожалуйста, положи сигареты, - прошу я, и он слушается. – Хороший мальчик! Кто здесь хороший мальчик? Конечно же, ты, - говорю я, потрепав его по голове. Пачка прокусана и вся в слюнях, надеюсь, Фрэнк не достанет из помойного ведра эти сигареты, хотя кто знает, на что способны эти губители легких в ломке. Небольшая пробежка по пыльной квартире взбодрила меня, теперь спать вовсе не хочется. Самое время убраться во всем доме, иначе я задохнусь от грязи, скопившейся за две недели. Я мою полы, залезаю в разные углы, извернувшись в три погибели, собираю ненужные вещи и не жалея выбрасываю. В результате моей двухчасовой уборки, все чуть ли не блестит. Квартира заметно преобразилась, оказывается в прихожей есть журнальный столик, а в ванной пол бежевый, а не серый, как мне всегда казалось. Единственное место, куда не дошли мои швабры, тряпки и средства от пятен – комната Фрэнка. Во-первых, сколько не убирайся, все равно через день туда будет невозможно зайти. Во-вторых, он спит, а будить и неловко молчать, попивая заваренный зеленый чай – его любимый напиток с утра, я не хочу. Я сижу на кухне и пью заваренный кофе из пакетиков, заедая крепкий напиток своей силой воли и воображением. Мне не нужно тело Джерарда из старшей школы, мне нужно быть худым, нужно не есть. В моей фантазии я уплетаю бутерброд, жирно намазанный маслом с толстым куском колбасы наверху. Потом переключаюсь на эклеры с заварным кремом и глазурью, а в завершении поедаю горстями жевательные конфеты. Все такое вкусное и запретное, что я непроизвольно пускаю слюнки в кофе. Тихо пробравшись на кухню и воспользовавшись моим отстраненным состоянием, Фрэнк обнимает меня сзади и невесомо целует в щечку, находясь в опасной близости к моим губам. - Как спалось? – спрашивает он сонным голосом, все еще обнимая меня. Он надеется, что я спал всю ночь с ним. Он надеется, что мне понравилось. Он надеется, что и сегодня я лягу с ним. - Нормально, - отвечаю я, не добавляя «тебя же рядом не было». Я освобождаюсь от его объятий и иду за кружкой, чтобы налить ему зеленого чая. – Винстон разгрыз твою спрятанную пачку сигарет, - констатирую я. - Ладно, - отвечает он, улыбаясь тому факту, что я спал с ним. - Фрэнк, зачем тебе пачка сигарет, если ты бросил? - Я курю, в редких случаях, - говорит Фрэнк, этот любитель раковых клеток, отхлебывая заварку байхового чая. Он пьет всегда именно так. Только заварку, никакого лишнего кипятка. - Не надо, даже редко. - Почему? Меня это успокаивает, тем более сигареты на крайний случай. - Действительно, Джерард, почему тебя волнует, сколько раз Фрэнк затянулся. Это не твое дело. Пусть парень губит себя, сколько ему влезет. - В принципе делай, что хочешь, - говорю я, обращая внимание на то, как Винстон смотрит на нас. - Ты убрался? – удивленно спрашивает Фрэнк, оглядываясь по сторонам. – А это что? Журнальный столик? – заглянув в прихожую, потрясается он. - Ну да… - Спасибо. Винстон гавкает, мы не понимаем, чего он хочет. Я покормил его остатками курицы и налил целую миску воды, которую он сразу опустошил во время уборки. - Ты хочешь гулять? – спрашиваю я, он активно виляет хвостом. Винстон очень умный пес. Мы полчаса ищем дурацкий ошейник, который Фрэнк оставил у себя в комнате. Я попутно убираю все лишнее, все, что мешает свободно ходить. Еще через полчаса мы отчаиваемся найти ошейник и, уставшие, садимся на ковер. - Это нереально, - бормочу я. - Согласен. Я решаю идти на свой страх и риск без ошейника. В конце концов, Винстон адекватный, я надеюсь. - Пойдем, - зову я Винстона, зашнуровывая кеды. Забавно вышло: Фрэнк притащил его, обязался полностью ухаживать за ним, а гулять все равно иду я, потому что так я смогу отделаться от парня насколько захочу, а не на двадцать минут, которые он погуляет с собакой. - Веди себя хорошо, - нравоучает Фрэнк пса напоследок. – Джи, как насчет вечера? - Какого еще вечера? – Я не понимаю, к чему он клонит. - Может, сходим сегодня куда-нибудь, или я могу приготовить поесть, можно просто посмотреть фильм? – он смущенно перечисляет. Я не хочу смотреть фильмы, я не хочу есть его пельмени, я не хочу никуда с ним ходить. Единственное, что меня интересует на данный момент – цветущая сирень, фильтрующая для меня противный городской воздух. Она стоит совсем одна, среди жестоких детей, обрывающих ей ветки. - До вечера еще бы дожить, - иронизирую я. - Куда мы денемся? Ну, так что я ставлю запеканку в духовку и скачиваю хороший боевик или триллер? – с надеждой спрашивает Фрэнк. Сейчас он напоминает мне домохозяйку, отправляющую отца на прогулку с сыном. Он до ужаса напоминает Ханну. - Нет, не надо, - судорожно отвечаю я, бледнея. - Опять проведешь вечер за холстами? Что тебе стоит провести со мной один вечер? – возмущается он. Ханна. Этот образ всплывает у меня в голове. Я мотаю головой, беру на руки Винстона и, как очумелый, несусь прочь из квартиры. Никогда. Никаких Ханн в моей жизни. Лучше пусть забьют в подворотне.