Погасшее солнце

- Доброе утро, Джи, - шепчет Фрэнк мне в шею. Я делаю вид, что все еще сплю (хотя проснулся около часа назад), он аккуратно встает с кровати (с моей кровати! Он никогда даже не садился на нее) и уходит. Я не знаю, как вести себя с Фрэнком. Я в большой глубокой яме со своими эмоциями и переживаниями не могу никак ни утонуть, ни выплыть. Нет, надо прекращать всякие отношения с Фрэнком. Мой удел – это Мэттью. Он был прав, как и всегда. Когда Фрэнк спал со мной, мирно сопя, я видел Мэтта с моим членом во рту, а потом мне снилось, как мы курим травку, и на душе было легко и спокойно. Наверное, я все еще люблю этого эгоиста, нагло бросившего меня одного и так легко позвавшего жить с ним. Я вхожу на кухню, намереваясь обрубить все на корню. Я хочу сказать все Фрэнку и уйти, в этот раз я не буду слушать его просьбы, не буду врать, не буду его обнадеживать. Пора снять розовые очки с парня и сказать, что между ним и кайфом от дозы, которую Мэтт любезно предложит в первый же час, я выбираю не его. Это будет сложно, но я постараюсь. Я желаю Фрэнку всего наилучшего. Ему не нужен парень-наркоман, не способный поцеловать его в губы, постоянно думающий о Мэттью. Пора признать и принять эту суровую действительность. В конце концов, никто не умирал от разрыва отношений (обобщающе, конечно). Он стоит у плиты, медленно выливая тесто на раскаленную сковородку. Я вхожу тихо, он не замечает меня и продолжает напевать мелодию. Фрэнк делает все немного быстрее обычного. Наверное, он думает, что лед в моем сердце постепенно тает. Глупый. - Фрэнк, - начинаю я свой монолог о том, как сильно мне жаль, что ничего не вышло. Он оборачивается и говорит таким радостным голосом, как будто только что выиграл в лотерею: - Привет, солнышко! - Фрэнк широко улыбается. Он подходит ко мне, оставив блин гореть. Фрэнк поправляет мои волосы, немного растрепавшиеся после сна. – Что тебе снилось? – спрашивает он, вовлеченный в распутывание локонов. Блять, я не могу ему ничего сказать. Не сейчас. - Не помню, - лукавлю я. Его глаза блестят, словно вода на солнце. Мне становится тепло от их света. Я невольно притягиваю его к себе, чтобы почувствовать это тепло ближе. Он улыбается еще сильнее и, немного помедлив, прижимается всем телом ко мне. Фрэнк мягкий и теплый, я слышу, как ровно бьется его сердце, и вижу, как он расслабляется от объятий. – Фрэнк, блины! – кричу я, когда начинает пахнуть гарью, и он отпускает меня и бежит сдирать сгоревшее тесто. Он выглядит забавно, когда перепуганный небольшим пожаром, матерится про себя, смешно прикусив губу и пытаясь выскоблить угли, тем самым спасти сковородку. - Фрэнк! – Я снова пытаюсь сказать все, что планировал, потому что, прежде всего это надо ему, а не мне. - Да? – Он отвлекается от сковородки и с надеждой смотрит на меня. - Пойдем на выставку? – спрашиваю я, выдержав небольшую паузу и бессмысленно пялясь, все время в пол. - Что за выставка? – оживленно интересуется Фрэнк. – Современное искусство? - Нет, там собраны работы лучших маринистов со всего мира, - говорю я, вспоминая афишу, которая случайно попалась мне на глаза. - Ну, конечно же, пойдем! – радостно говорит Фрэнк, проходя мимо меня. Винстон крутится в ногах, махая хвостиком. Он выглядит таким жизнерадостным, что мне завидно. - Ты хочешь гулять, Винстон? – спрашиваю я у щенка, он сильнее махает хвостом. – Сейчас оденусь, и погуляем! – Винстон гавкает в знак согласия, Фрэнк прибегает на кухню с беспокойством на лице. - Я сам с ним схожу, - говорит он. – Ты уже один раз погулял. *** На входе нам предлагают шампанское, мы берем небольшие бокалы и проходим дальше. Выставка проходит в огромном зале, обычно подобные мероприятия организовывают в маленьких непроветриваемых помещениях, в которых от силы набирается человек десять. Я удивлен, насколько эта выставка отличается от других. По всему периметру стоят группы людей, намертво приклеенные к полу рядом с картинами. Они все внимательно разглядывают пейзажи, перешептываются, когда находят что-то свое, и удивленно охают в ответ. Просвещение – штука полезная. Людям нравится узнавать что-то новое, искать скрытые смыслы и отгадывать шифры, придуманные художником. Взять хотя бы Мону Лизу: люди до сих пор не знают, кого изобразил Леонардо да Винчи, но не перестают предполагать, и будут предполагать. Фрэнк тащит меня к первой попавшейся картине. На полотне светлыми красками, плавно переходящими одна в другую, изображен пейзаж далекой реки. - Что здесь, Джи? – интересуется Фрэнк, разглядывая воздушную атмосферу картины и отхлебывая шампанское маленькими глотками. - Пейзаж. Одна из лучших картин Уильяма Тернера, между прочим. – Хоть я и пропускал лекции, всегда пытался догнать программу. - Пейзаж создавался на протяжении пяти лет. Размытость очертаний и некая абстракция в картине – одни из самых узнаваемых фишек Тернера. Абстрактный стиль письма станет популярным только через полвека, а Тернер так и останется не понятым современниками и жестко раскритикованным людьми, ровным счетом ничего не знающих в искусстве. - Тебе он нравится? – спрашивает Фрэнк, внимательно выслушав меня. - В принципе, работы неплохие, дают волю воображению. Мне очень нравится картина «Последний рейс корабля «Отважный». В ней солнце похоже на вату, и из маленького шарика, оно медленно разрастается по всему небу, это завораживает. Но Тернер не мой любимый художник, – тараторю я, рассматривая людей вокруг. - Какой у тебя любимый художник? – задает он очередной вопрос, чтобы мы не стояли в тишине. - Оу, это сложно и долго. Если по времени, то один, если по направлению, то другой, - говорю я, замечая знакомую макушку. Какого черта Мэтт делает здесь? Он не любитель выставок, это я точно знаю. Он стоит вдалеке от нас, около Айвазовского, и заинтересованно слушает молодого парня, немного увлекшегося рассказами о значении деталей на полотне. Он чувствует мой прожигающий взгляд и поворачивается. Он сразу узнает меня и опять улыбается так сексуально, что у меня сносит крышу. Потом он переводит взгляд с меня на рядом стоящего Фрэнка. Мэтт оценивающе разглядывает его, проводя глазами с ног до головы Фрэнка и убедившись, что Фрэнк – не кто иной, как несчастный безответно влюбленный (Мэтт тонко чувствует людей и их отношения друг к другу) человек, попавшийся под руку и использованный мной в личных целях, он понимающе кивает головой. - Ты чего? – говорит Фрэнк, заметив, что я смотрю в одну точку. Мэтт кивает головой в сторону туалета. Я знаю, что будет происходить ближайшие минут пятнадцать в одной из кабинок мужского туалета. Мэтт уходит из виду, оставляя меня с нелегким выбором (хотя кого я обманываю, он очевиден), я поворачиваюсь к Фрэнку и говорю: - Я отойду ненадолго в уборную. - Все хорошо? Может, уйдем? – взволнованно говорит Фрэнк. Я отрицательно машу головой, направляясь в сторону кабинок. Мэтт стоит над раковиной и моет руки. На нем темно-синяя рубашка и полузауженные джинсы. Он выглядит сексуально, даже очень. Он смотрит на зеркало, в котором я отражаюсь, и ухмыляется. Мы без единого слова направляемся в последнюю кабинку. В туалете воняет канализацией и сигаретами, нас это не смущает. Он грубо хватает меня за ягодицы, смотрит прямо в глаза и пошло облизывается. Мэтт – чудовище, которое заводит меня. Мы помогаем друг другу снять штаны. - Я ждал этого, - говорит Мэтт, подхватывая меня на руки и насаживая на член. Он только выглядит худым и слабым, на самом деле, ему ничего не стоит вот так вот взять человека. На всякий случай, я держусь руками за смежную дверь кабинки и стену, ногами обхватив Мэтта. Он входит легко, потому что я уже достаточно разработан им и другими. Я громко ахаю, когда он задевает мою простату очередным толчком. - Тише, - просит он, оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы здесь одни. Я закусываю губу и сдерживаюсь, как могу, но не получается, я еще раз охаю. Мэттью глубоко и прерывисто дышит, ускоряясь с каждым разом. Мой член налит кровью, мне уже больно от эрекции, Мэтт понимает это и аккуратно спускает меня на залитый чем-то жирным пол. Он берет в руку мой член и медленно надрачивает мне, постепенно ускоряясь, я делаю тоже самое. Он издает тихий стон, изливаясь на себя, не переставая водить рукой по моему эрегированному органу. Через пару быстрых движений, я кончаю, прокусив зажатую губу до крови. Мы быстро одеваемся, пытаясь попутно восстановить дыхание. Не выходит. Мэтт осматривает свою рубашку, она в небольших пятнах. - Блять, как я в таком пойду? – спрашивает он, подбегая к раковине и пытаясь застирать рубашку. Он выходит из туалета первым, оставляя меня один на один с мыслями о Фрэнке. Поступаю ли я правильно, оставаясь с ним, раз он так этого хочет, но изменяя ему? Можно ли назвать этот перепихон изменой? Я даже не помню деталей, которые, скорее всего, мне были не нужны. Единственное, о чем я мог думать, – это долгожданный оргазм, полученный с помощью другого человека, а не собственноручно. Черт, что я могу сделать, если Фрэнк меня не возбуждает? Это не его вина, но и не моя. Это просто есть, и от этого никуда не деться. Это такая же биологическая потребность, как есть и спать. В том, что я ем на работе, а не дома нет ничего такого. Почему люди так относятся к сексу, делая из него некий культ? Я выхожу из туалета и сразу нахожу Фрэнка. Он стоит около картины нидерландского художника, разглядывая детали библейского сюжета. - Джи, что у тебя с губой? – спрашивает Фрэнк, когда я подхожу к нему. Вот и что у меня с губой? - Да… Задумался, прикусил неудачно, - быстро соображаю я. - Людольф Бакхейзен – один из тех маринистов, которые мне не нравятся, - говорю я, указывая на полотно. – Он был слишком высокого о себе мнения, но картины стоят в музеях по всему миру, а богачи в попытках купить картину рвут друг другу глотки. - Наверное, его жутко критиковали, - предполагает Фрэнк. - Нет, наоборот, - возмущаюсь я этим фактом. – Его приняли, им восхищались, потому что он делал все по стандартам. В нем не было творчества, ни одной своей мысли. Мне так обидно, что его признали сразу же, а Тернера раскритиковали, потому что он пытался показать что-то новое. - Несправедливо, - заключает Фрэнк, делая последний глоток шампанского и оставляя пустой бокал на столике. - Он и умер поздно, в семьдесят восемь лет, долго прожил в лучах славы. - Он умер в семьдесят семь лет, - перебивает меня Мэтт, подошедший к нам со спины. – Важная деталь, Джи. - Вы знакомы? – задает вопрос Фрэнк, рассеянно улыбаясь. Мэтт начинает тоже улыбаться, противно обнажая зубы. - Да, в одной группе в институте учились. Привет, Мэтт, - после небольшой паузы выдавливаю я. - Привет, Джи, - говорит Мэтт, долго обнимая меня, я незаметно наступаю ему на ногу, и он выпускает меня. Я знаю Мэтта, он любит делать вид, что мы друг другу никто, при этом активно выжимать из себя различные шутки и неуместные высказывания, тем самым сеять в людях подозрения. А еще я знаю, что он способен на все, что угодно, когда сильно ревнует. - Оу, это Фрэнк, - вспоминаю я о правилах приличия. Фрэнк протягивает ему руку, дружески улыбаясь. - Какая сила, - констатирует Мэтт, сжимая кисть Фрэнка. – Только пальцы коротковаты, - замечает он. – Ты же длиннее любишь, насколько я помню. - Что? – переспрашивает Фрэнк. Я заливаюсь краской. - Старый прикол, - отмахивается Мэттью. – Как насчет выпить в новом баре через дорогу? – предлагает он. - Знаешь, мы с Фрэнком собирались уходить, - говорю я ему, хватая Фрэнка за локоть. – Прощай, Мэтт. – Снова намекаю, но он говорит нам вслед: «До скорого». - Что за странный тип? – Фрэнк непонимающе смотрит на меня, когда мы оказываемся на воздухе в ночном городе, освещенном неоновыми вывесками. - Один псих, ничего примечательного. Мы доезжаем в полной тишине до дома на автобусе, каждый думает о своем. - Джи, это был самый лучший вечер за эти полгода, - говорит Фрэнк, когда мы идем по потемневшей дороге домой. Он останавливается, перекрывая мне дорогу своей фигурой. – Джи, у тебя ничего не было с этим типом? – Он смотрит на меня блестящими глазами, надеясь, что ничего и вправду не было, но тайно догадываясь обо всем. - Нет, - уверенно говорю я. Он улыбается уголками губ и встает на носочки, чтобы поцеловать меня в губы. Фрэнк запускает одну руку мне в волосы и медленно приближается своим лицом к моему, он прикрывает глаза, когда находится в опасной близости, и в этот момент я поворачиваюсь к нему щекой. Его губы ударяются о мою кожу, и он разочарованно смотрит на меня. - Пойдем домой, - сухо говорю я, сам расстроенный из-за инцидента. Он согласно кивает, шагая рядом, немного поникнув. Я хочу сказать ему: «Это не ты плохой, это я мудак», «Это я не достоин твоих губ», «Это из-за меня происходят ужасные вещи», но молчу. В следующую секунду я нахожу своей дрожащей рукой его холодную руку и переплетаю наши пальцы. Молча. Он грустно улыбается в темноте.