Погасшее солнце

Что я знаю о Джонсон? Она работает здесь четвертый год, любит конфеты, больше похожие на мыло, и курит тонкие сигареты со вкусом вишни. Она общительная, бестактная и глуповатая девушка с сальными волосами, постоянно убранными в хвост. Джонсон, несмотря на свою любовь к безделью, всегда выполняет повседневные задачи, которые Грегсон любезно подкидывает в течение дня. Что еще? Иногда от нее пахнет корицей, но это только из-за того, что она заменяет конфеты булочками, которые продаются в соседнем здании. В такие моменты я ее ненавижу, конфеты не пахнут, булочки – еще как, а ведь я не хочу срываться, не хочу чувствовать себя толстым. Как выяснилось, она не прочь выпить в разгар рабочего дня. У нее серые глаза, зажигалка красного цвета и ужасные розовые туфли, так, что еще, нужно больше информации. - Джерард, - окликает меня Джонсон, заметившая, как я, не моргая, разглядываю ее. – У тебя все хорошо? - Да, - отвечаю я. – Все хорошо, задумался. – Я просто играю в игру с названием «расскажи о человеке, с которым ты работал долгое время, все, что смог узнать за эти годы», забавная игра. Джонсон – милая девушка, с которой можно разговаривать за бокалом белого вина о модерне, ходить друг другу в гости или банально изливать душу в теории, но на практике я не нуждаюсь в друзьях и общении. Друзья – это ответственность, потраченное в пустую время и нервы. Те крупицы нервов, которые остаются после работы или разговоров с Грегсоном, я трачу на Фрэнка, входящего без стука в комнату, лишних не остается. Тогда зачем мне знать о Джонсон, что-то больше, чем ее имя, должностные обязанности и любимый кофе (в качестве «спасибо» за прикрытие в тот промежуток времени, когда я бегу к толстяку Лэнни за поднятием настроения). Правильно, все остальное – это информация, которая никогда мне не пригодится, а только будет мешать. Я прихожу к выводу, что начатая мной игра бессмысленна, и я только что сам доказал ее бесполезность, потому что о людях нужно знать столько, сколько нужно для дружелюбного контакта с ними. Нужно понимать, что мы общаемся с людьми из-за личной выгоды. Нет понятия «дружба», есть только то, что тебе удобно поддерживать контакт с тем или иным человеком по определенным причинам. Например, Джонсон выгодно общаться с Сарой, потому что Сара подвозит ее до дома, а Саре выгодно общаться с Джонсон, потому что та может в любое время занять ей денег. Периодически девушки сплетничают о романах, завязавшихся на работе, и ходят по магазинам. Они называют себя друзьями, и никто не посмеет поспорить с этим. Сегодня снова солнечный день, я снова сижу в темных очках, переполненный ненавистью к руководству из-за некачественных занавесок. Черт, как же тупо экономить двадцатку на защите людей от палящего монстра. У главного в кабинете, наверняка, жалюзи, сделанные в Италии, и сверху шторы из дорогих материалов, ему же ничего не должно мешать подписывать бумажки и пить кофе, попутно заглядывая под юбку смазливой девчонки, приносившей этот кофе. Но это так, лирика. На самом деле, генеральный директор у нас вменяемый человек, я бы даже сказал, хороший. Мистер Харри – пухлый мужчина небольшого роста с седыми усами над губой. Сначала я принял его за мелкого клерка из-за того, как он неловко бежал на совещание, нервно перебирая по дороге бумажки и вытирая пот со лба. Он несколько раз отчитывал Грегсона, потому что тот несправедливо лишал всех премии. Харри выбил нам старый вентилятор, хотя это не входило в его обязанности. Он не виноват, что занавески, на которые хватило по бюджету, слабоваты для моего личного восприятия солнечных лучей. Никто не виноват в том, что я чем-то не доволен, но я постоянно виню всех, кроме себя, потому что это проще, не так ли? Гораздо легче сказать, что Джонсон виновата в том, что я не успеваю выполнить работу, потому что на ее бумагах остались шоколадные следы, которые мне неприятны и которые сбивают меня с работы, и плевать, что это всего лишь копии, которых еще десятки, которые я могу с легкостью заменить и продолжить начатое. Гораздо легче обвинить Грегсона в зависти, нежели соблюсти деловой стиль одежды. Гораздо легче трахаться с Мэттом, нежели полюбить Фрэнка. Я не ищу сложных путей, мне не нужны лишние проблемы. Фрэнк является моей проблемой. Он не выходит из головы со вчерашнего вечера. Он как навязчивая мелодия легкой песни без особого смысла, проникнувшая в сознание с помощью всего одного прослушивания. Я стараюсь не думать о нем, но он бесцеремонно влезает в каждую мысль. Он буквально сводит меня с ума. В висках стучит, и я отчетливо слышу его имя. Растяжно, громко, до одурения. Вчера мы дошли с ним до дома в полной тишине. Его ладонь согрелась в моей, и мне показалось, что он держался за нее, как за спасательный круг с надписью «надежды на лучшее». Мы вошли в квартиру, Фрэнк отпустил мою руку первым и начал раздеваться, ну как раздеваться... Он скинул кеды, пнув их потом в угол, быстро снял с себя куртку и начал расстегивать ремень прямо в прихожей. Он был крайне странным, мы все также молчали, каждый боялся нарушить тишину, и мы делали вид, что так оно и должно быть, что все происходящее – норма. Хотя, это была далеко не норма, и я растерялся. Я застыл в этой прихожей, наблюдая за Фрэнком и его чересчур резкими движениями. Я подумал, что он устал, что все будет в порядке после душа. Ведь ничего толком и не произошло. Я раздевался и думал, что после ванны мы опять уснем вместе. Думал, что я буду сидеть в своей комнате, ждать Фрэнка, который, как котенок, войдет в комнату, смущенно подойдет и обнимет меня, его тепло укутает, и я забудусь, но он не пришел. Фрэнк молча проследовал из коридора в свою комнату, ни разу не взглянув на меня, и больше не вышел. Я лежал на кровати и ждал его, но дверь не открывалась, никто не приходил. Стрелки часов медленно передвигались по циферблату, Фрэнка все еще не было. Мне надоело, и я решил зайти к нему. Он спал в своей кровати, положив одну руку на мирно сопящего Винстона. Фрэнк был в своей пижаме – боксерах и просторной футболке, накрытый с головой одеялом. Он прикусил нижнюю губу, припухшие глаза были плотно сжаты. Он выглядел беззащитным, нуждающимся в помощи и поддержке, но вместо того, чтобы лечь рядом и успокоить его, я пожал плечами и вышел, прикрыв дверь. Если честно, то я не понял его реакции и подумал, что это не из-за меня. Что случилось? Ничего необычного или сверхъестественного – я, как всегда, отказался с ним целоваться. Да, я в очередной раз сказал, что буду пытаться полюбить его и делать для этого все, что в моих силах. Я и делал все, что в моих силах, но я не считаю, что поцелуи – это что-то значащее или решающее. Это обычное соприкосновение, точно также мы жмем друг другу руки или обнимаемся. В этом действии нет никакого волшебства. В помещение входит Грегсон со слюной около рта и разъяренным взглядом. Он лихорадочно крутит головой, не зная, на кого выливать ушат ненависти и злобы, скопившейся за выходные. Бумаги, на которых стоит подпись Джонсон, то и дело взлетают в воздух с едким комментарием. Он все еще не поясняет, в чем мы виноваты, только читает очередной листок и подбрасывает его в воздух. - Мистер Грегсон, что-то случилось? – спрашивает робко Джонсон, боясь вывести его из себя окончательно. - О, я сейчас расскажу, что случилось! – Он истерично смеется, нам становится не по себе. Мы переглядываемся с Джонсон, задавая немой вопрос: «Что могло случиться?» и тут же отвечая на него: «Без понятия» другим взглядом. – Вы… Вы! – Он тычет на нас пальцем, продолжая кидаться бумагами. – Вы только посмотрите, что вы натворили. Я отдаю отчет генеральному, а там! - Он демонстрирует бумажку, мы ничего не видим. – Теперь из-за вас, я буду вынужден жить без зарплаты неделю. Каким образом? Не представляю. - В чем проблема? – говорит Джонсон, поднимая с пола листок и внимательно вчитываясь. Она прищурившись, шевелит губами, а затем резко останавливается. Ее глаза расширяются, и она испуганно смотрит сначала на Грегсона, который скрестив руки, оглядывается вокруг, потом на меня в поисках поддержки. Я встаю из-за стола и вынимаю у нее из рук злосчастный листок. Это отчет о проделанной работе за весь месяц. На первый взгляд все нормально, но если прочитать: «Разработанные проекты были охуенно успешно приняты и включены в основной состав» и в том же духе все пять страниц, на последней наши с Джонсон подписи. - Я случайно перепутал бумажки, - говорю я Грегсону. – Извините. - Уэй, ты хоть осознаешь, что сделал? «Извините», - передразнил он. – Молись богу, что генеральный – человек с юмором, и не поувольнял вас всех. Чтобы отчет за этот месяц лежал у меня завтра на столе ровно в девять, - говорит он, хлопнув дверью. Мы с Джонсон заливаемся смехом. - Как ты умудрился-то? – сквозь смех говорит девушка. - Я напился и решил сделать оставшуюся работу. Вот, сделал. – Мы смеемся еще громче. – Он подозрительно спокойно отреагировал, ты не заметила? - Да, сдает старикан позиции, - вздыхает Джонсон, осознавая, что все когда-нибудь будут в возрасте Грегсона. - Мне кажется, он задумал отомстить, - излагаю я, - надо его опасаться. - Штампика по определению надо опасаться. Злой штампик! У-у-у, - воет девушка, изображая волка. День постепенно заканчивается, и я плетусь домой. Пока я иду с остановки, навстречу мне попадаются парочки влюбленных разных возрастов, начиная тринадцатилетками, заканчивая пожилыми людьми с головой, полной серебра. Они все, абсолютно счастливые, обитают в своем мире, наполненным объятиями и поцелуями. Не замечая окружающих, они радуются своей взаимной любви, тем самым раздражая меня и прохожих-одиночек. С такими прохожими мы перекидываемся понимающими взглядами. Фрэнк сидит за кухонным столом и безразлично смотрит на стену. То, что я здесь, его не волнует. - Привет, - здороваюсь я, предварительно потрепав по голове подбежавшего Винстона. - Ага, - мычит Фрэнк, не смотря на меня. Я наливаю себе растворимого кофе из пакетика, и сажусь рядом с ним. Мы пьем, молчим и смотрим в пустоту. - Почему ты на меня обижаешься? – нарушаю тишину я. Мое сердце стучит в два раза быстрее из-за вопроса, потому что я боюсь услышать ответ. Боюсь и одновременно нуждаюсь в нем. - Я не на тебя обижаюсь, а на себя, - говорит Фрэнк, нервно глотая чай. - Почему? – удивляюсь я. Он ставит кружку на стол и опускает глаза в пол. - Я… Я не могу тебе понравиться… У меня не получается… Все дело во мне, - выговаривает он с трудом. – Я скучный, некрасивый и надоедливый, - спокойно говорит Фрэнк, и поднимает свои глаза на меня. Я думаю: «Как может человек с такими глазами называть себя «некрасивым»?». Он смотрит на меня в ожидании хоть чего-то, и это молчание подтверждает его слова. Я беру его ладонь в свои руки и согреваю холодную из-за переживаний кисть теплом своих ладоней. Мои губы прислоняются к каждой костяшке на кисти Фрэнка, он каждый раз немного вздрагивает. - Ты прекрасный человек, Фрэнк, не наговаривай на себя, - говорю я. - Неправда! – вставляет Фрэнк. - Что мне сделать, чтобы убедить тебя в обратном? – спрашиваю я, отпуская его руку. - Поцелуй меня, - говорит он, глядя мне прямо в глаза. - Что? – переспрашиваю я, пытаясь отойти от шока. - Поцелуй меня. Сейчас, - повторяет он тише. Блять. Я нахожусь в той ситуации, когда надо быстро отвечать, но мысли вылетели из головы, и паника разливается по венам. Чем я думаю, задавая подобные вопросы? Он смотрит на меня в ожидании поцелуя, осознавая, что я, скорее всего, откажусь, но надежда никогда не покидает Фрэнка. Выхода нет. Я перегибаюсь через небольшое пространство между нами, придерживаю его подбородок двумя пальцами и говорю, рассматривая сияющие глаза Фрэнка: «Ты прекрасный человек». Он улыбается словам, и в это время я быстро соприкасаюсь губами с губами Фрэнка. За то мгновение, которое длился наш поцелуй, я узнаю, что у него мягкие губы. Я отстраняюсь и вижу, что Фрэнк светится от счастья, еще находясь в том моменте. Он распахивает ресницы и не может сдержать улыбку. Это заразительно, я тоже начинаю улыбаться. - Это было так просто, - говорит Фрэнк, дотрагиваясь до нижней губы. – Надо было тебя просто попросить? – он смеется. – Джи, поцелуй меня еще раз! – мечтательно просит он. - В другой раз, - отвечаю я. Он улыбается и становится, и вправду, прекрасным из-за этой улыбки.