Погасшее солнце

Чистый лист, открытого документа смотрит на меня, я смотрю на него. Мы оба не представляем, что делать друг с другом. Оставляя розовые разводы, солнце медленно садится за горизонт. Я остаюсь в полумраке один со своими мыслями. Пора бы написать этот отчет и преспокойно идти спать, но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на мягких губах Фрэнка, которые были на моих около двух часов назад. Это безумие! Я не мог ничего запомнить, потому что поцелуй длился максимум секунды три, но я помню, я помню все в деталях. То, что его губы были не только мягкие, но еще влажные и горячие от чая. Помню, как он потянулся вслед моим отдаляющимся губам, чтобы продлить это мгновение. Помню, как он дотрагивался до своего рта пальцами и смущенно улыбался. Помню его взгляд, который просил этого поцелуя, взгляд, который осознал, что он произойдет, и взгляд, когда поцелуй закончился. Я никогда не видел, чтобы человек кардинально менялся за пару мгновений. Фрэнк показал мне это. Мне становится не по себе, все в груди сжимается, и легкие мурашки бегут по телу. Кажется, я заболеваю. У меня просто озноб. Я закутываюсь в плед и звоню Грегсону. - Да? – сонно отвечает он, спустя третий мой звонок. - Мистер Грегсон, добрый вечер. Это Джерард Уэй, если не узнали. Простите, что разбудил, я заболел. - Хорошо, - говорит Грегсон все еще не проснувшись. – Подожди, а отчет? - Пусть сделает Джонсон, это не имеет большого значения, если что, я подписываюсь крестиком. Меня не будет неделю. Всего хорошего, - говорю я, не давая вставить Грегсону никаких реплик, и бросаю трубку. Я откидываюсь назад и смотрю в потолок, перед глазами мелькают черные точки, теперь мне жарко, несмотря на открытое настежь окно. Раздается протяжный стук, и в комнату входит Фрэнк, не дождавшись ответа. Его глаза блестят, а с лица не сходит улыбка, он до сих пор окрылен произошедшим. - Чем занят, Джи? – спрашивает он, скрестив руки на груди. Я сажусь в позу лотоса и, не глядя ему в глаза, отвечаю: - Ничем. – Не знаю почему, но я злюсь на него. Я хочу остаться один. Хочу лежать, разглядывать потолок и не думать о том, что случилось два часа назад, потому что ничего не было. Это не должно меня никак волновать. Это просто касание, ничего не означающее. Ни-че-го. Я не должен вспоминать это, не должен разглядывать каждый кадр, всплывающий в голове. - Правда? – Он садится рядом, рассматривая пустой лист. – Тогда ты не отвертишься! – Фрэнк смеется и утыкается носом мне в плечо. - Ты о чем? – испуганно спрашиваю я, по-моему, кто-то хочет испортить мое пребывание в одиночестве на ближайшие пару часов. - Мы будем смотреть фильм! – восклицает он. Нет. – Да, я знаю, что ты не любишь это, но у тебя нет выбора. Я похищаю Джерарда Уэя на три часа сегодня. – Фрэнк берет меня под локоть и заставляет подняться, все это сопровождается его смешками. Кажется, он пьяный. - Фрэнк, у меня... - говорю я, пытаясь отделаться от просмотра скучного фильма, но Фрэнк зажимает мой рот ладошкой, не давая закончить. - Тихо, - шепчет он, продолжая держать свою ладонь на моем рту. Он смотрит на меня безумно счастливыми глазами, и переплетает свободной рукой наши пальцы. – Сегодня. Фильм. Никаких отговорок. – Он отпускает обе руки, разрешая мне выбрать самому, как провести вечер. Фрэнк - хреновый похититель. - Ладно, - легко соглашаюсь я. Он широко улыбается и идет на кухню, я плетусь за ним. На столе стоит ноутбук с загруженным фильмом, а на диване лежат два мягких пледа. Фрэнк садится на диван, сразу закутываясь пушистым одеялом. Он пододвигается в сторону, чтобы мы сидели не близко, но чтобы можно было видеть экран, и дает мне второй плед в руки. - Мне больше твой нравится, - говорю я тихо, и он без вопросов и претензий начинает раскутываться из своего гнезда. Я не могу сдержать улыбки. – Дурачок, непонимающий намеков. – Я перехватываю его руку, которая готова уже отдать мне одеяло, он смотрит непонимающе. Я пододвигаюсь к нему и накрываю нас обоих большим белым пледом. – Так намного лучше, - констатирую я. Фрэнк улыбается, на его щеках выступает легкий румянец. Он выглядит мило. - Ты красивый, - говорю я, смущая его еще больше. – Что будем смотреть? - Лолиту. – Он пытается нажать на старт, но я не даю ему это сделать, снова перехватив его руку. - Ты чего? – спрашивает он. - Это слишком тяжелый фильм. - Я думал, что тебе нравятся тяжелые фильмы, разве нет? – интересуется Фрэнк, отстраняясь от ноутбука. - Не настолько. - Окей, тогда, тогда, тогда. – Он роется в папках, пытаясь найти что-нибудь стоящее. – Может, «Семейка Аддамс»? – Фрэнк смотрит на меня, закусив губу. Я согласно киваю. Он нажимает на старт и, вернувшись ко мне, прислоняется головой к моему плечу. Мне приятно от образовавшейся тяжести и запаха мятного шампуня, который идет от Фрэнка. Я вспоминаю, как мы пытались посмотреть этот фильм вместе с Мэттом, но у нас так ничего и не вышло. Примерно с десятой минуты мы начинали целоваться, а потом все перерастало в секс. Это было с каждым фильмом. Как бы ни был интересен сюжет, у нас все закачивалось одним и тем же. Тогда я был счастлив. Фрэнк увлеченно следит за героями, я же смотрю мельком, меня больше интересует пристроившийся на моем плече парень. Я чувствую тепло исходящее от него, которое обволакивает все мое тело. - Тебе удобно? – спрашиваю я, увидев, как он немного ерзает. - Не очень, - признается Фрэнк, но продолжает лежать на моем плече. Я отодвигаюсь от него, и он разочарованно вздыхает. - Иди сюда, - говорю я, распахивая объятия. Фрэнк улыбается и ложится головой на мою грудь, обхватив рукой мою талию. - Пожалуйста, будь таким всегда, - шепчет он, я делаю вид, что не расслышал, и весь оставшийся фильм мы досматриваем в тишине. По экрану начинают бежать титры – это значит, что надо возвращаться к реальности. Возвращаться в свое привычное состояние циничного человека, который навряд ли станет обнимать Фрэнка самостоятельно. - Фрэнк, вставай, все закончилось, - говорю я, прилипшему ко мне существу, но никакой ответной реакции не следует. – Слушай, мне еще надо поработать над одной картиной. Давай в следующие выходные целый день будем смотреть разные фильмы? – Он не отвечает, раздается только небольшое сопение и ровный стук сердца. Я беру декоративную подушку, лежавшую поблизости, и, придерживая голову Фрэнка, меняю себя на подушку. Он недовольно морщится во сне. - Спи, спи, спи, - шепчу я. – Все хорошо. Он остается лежать на подушке, я накрываю его съехавшим покрывалом. - Джи, - протяжно зовет он. – Не уходи, - просит Фрэнк сквозь сон, держа меня за руку, поправлявшую одеяло. - Мне надо доделать работу, - отвечаю я. – Это очень важно. Я приду, как только закончу, - обещаю я и прислоняюсь губами к его щеке, но он никак не реагирует на это. Фрэнк сейчас в другом мире, где он выступает за революцию или плавает в океане полном разноцветных рыб, в любом случае, он счастлив, потому что уголки его губ приподняты. Я оставляю его на кухне и иду в свое маленькое убежище от внешнего мира. Здесь уютно, несмотря на бывшее предназначение сего помещения. Ко мне в руки так и просится длинная кисть с мехом из хвоста белки, я беру ее и ощущаю прилив бодрости. Я совсем не чувствую усталости или дикого желания закрыть глаза, что самое удивительное: вдохновение приходит ко мне без малейшей капли алкоголя. Я абсолютно трезв, меня это даже пугает. Раньше мне требовался стакан вина, чтобы сесть за стол, еще один, чтобы взять кисточку и макнуть ее в краску, и третий стакан, чтобы вывести этой кисточкой пару штрихов. На большее меня не хватало, после выпитых стаканов хотелось спать, и я не особо сопротивлялся этому желанию. За полгода таких работ, я нарисовал всего лишь три картины, которые мне никогда не нравились. Они были тусклые, плохо проработанные изображения сюжетов различной мути, приходившей мне в голову. Я не старался, когда писал их, тогда для меня процесс, то есть вино было важнее мазков на полотне. Я достаю один такой шедевр из шкафа, кладу на стол, пытаясь найти хотя бы одну причину, чтобы оставить эту работу в живых, но не нахожу. Моя рука со всего размаха ударяет ножом в самый центр холста и хладнокровно ведет лезвием вниз до самого края. Мне совершенно не жалко потраченного времени, сил и материальных затрат на это, я больше злюсь на себя и свое флегматичное отношение к живописи. Как я мог ничего не делать целых полгода? - Разве это картина? – спрашиваю я сам у себя, положив на стол очередную работу. – Нет, - констатирую я, вспарывая холст, сожалея лишь о своей глупости и нежелании работать. – Чудовищно! О чем ты только думал, когда рисовал эту безвкусицу! – восклицаю я, прорезая последнюю картину. Передо мной лежат куски неудавшихся работ, со лба стекает пот, но я рад, что их никто никогда не увидит, потому что мне было бы стыдно показывать кому-то столь неудачные работы, будь это важный критик или Фрэнк. - Начнем же! – кричу я, но вспомнив о спящем Фрэнке, замолкаю. Взбудораженный происходящим, я беру отложенную кисточку, ставлю на мольберт чистый холст и делаю первый штрих.