Погасшее солнце

Я просыпаюсь от вибрации телефона. Шея, как и все тело, ужасно болит, я пытаюсь встать из-за стола, на котором уснул вчера, получается лишь с третьей попытки. Вибрации не стихают, помогая найти виновника моего прерванного сна. - Да? – спрашиваю я наглеца, звонившего в десять утра. – Кто это? - Джерард, ты ублюдок, какого черта ты берешь больничный? Какого черта ты не пишешь отчет, спихивая это дерьмо на меня, даже не предупредив? – Узнаю Джонсон. - Извини, у меня температура под сорок, плохо соображаю, но я позвонил Грегсону, он должен был тебе все объяснить. Забыл, наверное, - говорю я страдальческим голосом, и это подкупает Джонсон. - Под сорок! – восклицает она. – Ты там еще жив? - Да, все в полном порядке, мне нужно хорошенько выспаться. - Джерард, здоровье – это не шутки. – Надо будет припомнить ей это, когда она будет пить со мной на работе. – Тебе нужен не только сон, а еще забота, внимание и мой куриный бульон. Я приеду к тебе после шести. - Это очень мило с твоей стороны, но я как-нибудь сам, не утруждай себя… - Что значит «не утруждай себя»? Мой друг лежит в холодной квартирке, один с температурой под сорок, а я проеду мимо? Ты соображаешь, что несешь? Жди, я скоро буду, - тараторит Джонсон. Вот мы уже и друзья, мое мнение по этому поводу никого не интересует. - Слушай, - мягко начинаю я. – Это замечательно, что ты заботишься обо мне, и я это ценю, но у меня уже есть тот, кто накормит меня бульоном или накроет пледом. - Я рада за тебя, - отвечает Джонсон, выдержав небольшую паузу. – Значит, мне не приезжать? - Спасибо, но это будет лишним. - Выздоравливай, Джерард, - говорит она в последние секунды нашего разговора, и мы, не попрощавшись, нажимаем на красные кнопки наших мобильников. Я иду на кухню, чтобы начать утро с приятного. Винстон увидев меня, приветственно махает хвостиком, и, потянувшись, следует за мной, чтобы разделить кофе, прохладный утренний ветер и одиночество, растекающееся по квартире в отсутствие Фрэнка. Растворимого кофе в пакетиках нигде нет. День обещает быть не самым лучшим. Обыскав все шкафы, мне удается достать молотую арабику. Когда-то я терпеть не мог растворимый кофе и презрительно смотрел на людей предпочитающих время вкусу и запаху. Теперь я один из тех, кто не знает, как пользоваться туркой, точнее не помнит. Одним из самых ярких моментов был случай, связанный с туркой, Мэттом и моим безразличным отношением ко всему, кроме метадона. Мы как обычно зависали у него дома, наслаждаясь отсутствием его родителя. Я решил сварить кофе, потому что привкус паленого алкоголя уже осточертел. В мамашином серванте пылились турка и пакетик дорогого кофе из Италии. «Твоя мама разбирается в кофе. Она не будет против, если я сварю немного нам с тобой?» - спросил я у растекшегося по дивану парня. Он почесал нос, задумчиво всматриваясь в стену, зажал между пальцами сигарету и в свойственной ему манере полного непонимания происходящего ответил: «Ты знаешь, что в этом доме тебе позволено все». Я пожал плечами и ушел варить напиток. Кофе было катастрофически мало, но, вспомнив, что мне позволено все, я, не раздумывая, высыпал содержимое пакетика до последней крупинки на дно турки и залил водой. Он спокойно варился на среднем огне, когда Мэтт зашел на кухню. Он был слегка пьяным в час дня, и было немного непривычно видеть его только слегка пьяным, потому что в употреблении алкоголя у Мэтта не было границ. Он сверкал зубами, подходя ко мне все ближе и ближе, а потом нагло начал меня раздевать. «Подожди, дай кофе довариться», - сказал я, когда он грубо схватив мои волосы, поцеловал меня в шею. «Некогда», - отвечал он, стягивая свою футболку. И хотя времени у нас было предостаточно, я не стал убеждать его в этом, а просто снял свою рубашку и ответил на его грязные поцелуи. Кофе давно вскипел и разлился на плиту, дно турки подгорало, но нас это нисколько не волновало, единственное, чем мы были заняты, - изучение тел друг друга и достижение оргазма, после которого клонило в сон. «Джи, ты знаешь, насколько сильно я люблю тебя?» - спрашивал он каждый раз, после того, как у него получалось достигнуть наивысшей точки наслаждения. И я привычно отвечал: «Нет», а он всегда так широко улыбался, что я мог видеть налет на его зубах, и договаривал: «Очень сильно». Это вроде значило многое, и в то же время не означало ничего, потому что понятие «очень сильно» и «люблю» у всех разные. Мэтт закурил и отошел к окну, выпуская клубы дыма в невинные деревья, растущие около дома, а я вспомнил о дорогом кофе, турке и чудовищно грязной плите. «Твою мать!» - крикнул я, когда осознал масштаб катастрофы. Мэтт подошел ближе, выпуская дым мне в лицо. «Проблема», - протяжно завыл он, проводя пальцем по бывшей белоснежной плите. По нашим венам медленно, но верно разливалась паника, дополняя адреналином, пропитанные наркотиками тела. «Может, она не заметит?» - предположил я, с трудом соскребая кофе с поверхности. «Больше, чем кофе, она любит только Майкла Джексона» - он показал на стену, где в деревянных рамках висели портреты певца. Дело было плохо, мы нервно отмывали плиту, и пили за упокой турки. В дверь позвонили, и наши сердца опустились вниз. «Какого черта? Она обещала приехать во вторник!» - возмутился Мэтт, но я остановил его от дальнейшей тирады о невыносимости его матери, потому что тогда был именно вторник. Мы накурились так сильно, что не заметили, как прошло время. Это было обычное состояние, ничего нового. Его мама, бодрая и веселая, зашла на кухню, где около плиты в одних трусах стоял я, наполовину в пене от моющих средств. Мы неловко переглянулись с Мэттом и кивнули друг другу головами с его мамой, на банальное «Здравствуйте» не было сил от шока, как у женщины, так и у меня. «Почему вы в трусах?» - через силу сказала она изумленно, обратив свой акцент только на то, что мы были полуголые. Алкогольное опьянение, отголоски наркотиков, испорченные турка и плита ее не интересовали. «Очень жарко, мам. Душит», - сказал Мэтт, путаясь в словах. Она промычала что-то невнятное и ушла к себе. Больше всего в жизни она боялась даже не того, что ее сын алкоголик, употребляющий сильные наркотические препараты и бездумно выблевывающий свое светлое будущее в унитаз на следующий день. Больше всего на свете, она боялась, что ее Мэттью, ее маленький мальчик окажется геем. В этом бы она винила себя всю жизнь. В том, что растила его без отца, потому что тот ее избивал. А что? Ради традиционной ориентации сына можно и не такое пережить. Винила бы себя в разных послаблениях, лишней заботе и ласке. Во всем, потому что сын-гей – это ненормально, это засмеют, это ему будет плохо. А наркотики, что эти наркотики? Баловство. Сам слезет! Да ее сын и не употребляет! Это просто неудачная партия йогурта. Гребанный йогурт! Напихают неизвестные добавки, а дети потом блюют. О, надо подать в международный суд, потому что мало ли кто еще траванется. Да, йогурт, однозначно йогурт. Она готова была поверить в абсолютный бред, придуманный сыночком, ради того, чтобы продолжать говорить себе, что она справилась с задачей каждой матери «вырастить ребенка здоровым, образованным, гетеросексуальным». Какая разница, что в доме отключили отопление за долги, а на улице ноябрь. Жарко? Значит, жарко. Чего лезть с этими вопросами. Когда она ушла, даже не посмотрев на сгоревшую посуду, мы рассмеялись так сильно, что не могли отойти еще полчаса. «Я уже прощался с жизнью», - сквозь приступ очередного смеха сказал Мэтт, я согласно закивал головой. Кофе, за которым я слежу, окунувшись в воспоминания, плавно поднимается и чуть не сбегает, но в этот раз я успеваю вовремя снять его с плиты, предотвратив начинающуюся катастрофу. - Неплохо, - говорю я, отхлебывая пропущенный через фильтр напиток, Винстону, внимательно следившему за моими манипуляциями. Стоит ли моя жизнь чашки этого замечательного напитка, с учетом того, что покупатель - очень придирчивый человек по отношению к кофе? Думаю, меня бы обменяли на жалкое зерно из Колумбии, большего я не стою. Это факт, надо только смириться. Что сделал Джерард Уэй в своей жизни хорошего? Ничего. А плохого? Не посчитать. Джерард Уэй – ужасный человек? Определенно. Заслуживает ли он Фрэнка? Нет. А Мэттью? Надо подумать. - Эх, Винстон, знал бы ты над какими темами я философствую, давно бы ушел от меня на вязку с милой породистой собачкой, а потом бы мы с Фрэнком выплачивали компенсацию владельцам за испорченное потомство. В каждом сексе, Винстон, фигурируют деньги. Да… Даже у собак, разве я не прав? – Пес махает хвостиком, видимо, соглашается. День только-только начинается, а я не знаю, чем заняться. Работать над картиной? Нет вдохновения. Доделать проект, заказанный еще в прошлом месяце? Нет желания. Почитать книжку? Нет подходящей. - Винстон, что ты делаешь целыми днями, когда нас нет дома? – спрашиваю я. Пес взволнованно смотрит на меня. – Что может делать собака одна в квартире восемь-десять часов? Это наводит на определенные мысли. Что, если ты шпион и работаешь на Корею? Неплохой способ внедриться в ряды обычного гражданина, но да, это, скорее всего, бред. А вот то, что ты с другой планеты! Вот это похоже на правду! Ты слишком умный, красивый и пушистый. Ты появился здесь, благодаря Фрэнку, которого можно легко заставить проявить заботу. Точно, вы следили за населением, проводили опыты и прочее и нашли Фрэнка – самого доброго человека на планете. Естественно, вы решили выслать тебя, чтобы внедриться в наш мир, потому что ты идеально подходил на роль того, кому нужна его помощь. Вас раскрыли, агент, можете больше не притворяться. Признавайся, признавайся, признавайся, - наигранно строго говорю я, но не могу сдержать смех. Винстон сильнее махает хвостиком в знак того, что ему нравится, когда я веселый. - Да, мне тоже нравится, когда я веселый, - отвечаю я на его немую реплику. Проходит час или два, но мы с псом продолжаем лежать на холодном полу кухни, глядя в одну точку расфокусированным зрением. Если мне предложат миллион долларов за то, чтобы встать, налить виски и залпом выпить, а потом снова лечь, я откажусь, чтобы пропустить весь этот бессмысленный круг и продолжить лежать рядом с теплым телом Винстона на грязном полу кухни, которая никогда не вызывала у меня симпатии. - Хо-ро-шо, - говорю по слогам куда-то вглубь помещения. Мои глаза слипаются, тело становится ватным, сознание мутнеет – я засыпаю. Не в силах бороться с этим желанием и не до конца зная, что делать целый день, я отдаляюсь от реальности. Мне снится моя школьная жизнь, точнее выпускной класс. Один из последних учебных дней – кошмар, который преследует меня всю жизнь. Этот день ясный, очень солнечно, все жмурятся и просят закрыть шторы от палящего вовсю солнца, но учитель непреклонен. По инструкции все окна должны быть закрыты во время учебного процесса, а шторы раздвинуты. Таковы правила, а то, что с детей и самого мистера Учителя стекают ручейки пота, это нормально, это с кровеносной системой беда. Урок химии. Урок самоненависти за непонимание простых реакций. Мистер Учитель ведет колпачком ручки в классном журнале выбирая жертву. В классе тишина, все ожидают, на кого выпадет жребий сегодня. «Мистер Уэй, пройдите к доске и решить это несложное уравнение», - говорит судья, вынесший смертный приговор, приподнимая верхнюю губу с редкими волосками над ней, искривляя тем самым свое лицо в оскале. Все смотрят на меня, такого несуразного, такого большого, такого потного, передвигающегося медленно среди парт, стоящих вплотную, и понимающе кивают, пытаясь донести до меня свою поддержку. «Итак, - продолжает он, увидев, что я уже у доски. – Перед вами несколько простейших реакций, которые надо расписать и получить из них вот это вещество. Начинайте». Я стою, потею еще больше. Перед глазами расплываются цифры и буквы, я ничего не вижу и мотаю головой в разные стороны. «Как!» - восклицает мистер Учитель, не понимая суть проблемы. Я пожимаю плечами, в классе гробовая тишина. «Мистер Уэй, я вынужден вызвать в школу ваших родителей. Нет, это возмутительно! У вас уже четвертая неудовлетворительная оценка. Чем вы думаете? Желудком? Оно и видно! Вы только посмотрите на него: запихивает в свой организм всякую дрянь и даже понятия не имеет, какие процессы при этом протекают. Вы отвратительны, Джерард. Мне очень неприятно с вами общаться на моих занятиях, думаю, ваши родители найдут к вам подход. Садитесь», - заканчивает он. Я не могу пошевелиться. Мои мышцы скованы, перед глазами нависает пелена. Эхом доносится «отвратительны». Все начинают смеяться, даже мистер Учитель, несмотря на всю свою серьезность издает смешок. Они смеются громче и громче, готовые свалиться со стула из-за своих конвульсий, мистер Учитель не отстает от класса. Звонкий противный смех, он вовсе не радостный, он злой и страшный, идеально подходящий под фильмы с надписью «не для людей с тонкой душевной организацией». Я просыпаюсь в поту, Винстон озадаченно смотрит на меня, не зная, как помочь. - Хороший мальчик, - говорю я, гладя его по мягкой головке. Он жмурится от этого и виляет хвостом. – Не хотите ли вы, дорогуша, прогуляться со мной? О, прошу составьте мне компанию. – Он продолжает вилять хвостом. – Будем считать, что это знак согласия. Вперед. *** Мы подходим к дому после нашей небольшой прогулки, продолжительностью в пять часов. Винстон довольный, но уставший, ему нужен сон, как и мне. - Джерард, - окликает меня знакомый голос. – Я деньги принес, только у меня пятьсот, не поменяешь? – говорит, подбежавший Майки. - Не помню, есть ли у меня, но пойдем, посмотрим, - соглашаюсь я. - А это кто? – спрашивает Майки, показывая на собаку. - Винстон. - Твой? Наконец-то решился завести себе друга. Это правильно, а то от одиночества с ума сходят, - делает заключение он, когда я открываю дверь и приглашаю его внутрь. - О, Джи, ты уже пришел, - восторженно доносится до наших ушей, и Фрэнк высовывается из своей комнаты. Его улыбка сменяется беспокойством, когда он видит Майки на пороге. - Это кто? – одновременно спрашивают они, недоверительно рассматривая друг друга. - Это Майки, мой брат, ему деньги поменять нужно, а это… - Я запинаюсь, глядя на Фрэнка. - Фрэнк. Мы соседи, арендная плата сумасшедшая, вы так не думаете? – приходит он на помощь, увидев мою растерянность. Они дружественно жмут друг другу руки, а я выдыхаю. - Вот деньги, Майк. – Я отдаю ему мятые купюры, находившиеся до этого в различных куртках. - Спасибо, - благодарит он, разглаживая бумажки. – Слушай, ты бы опасался за свой зад, этот парень… явно пидор, а то, как он на тебя смотрит, клянусь, в тебе нашли будущего любовника. Осторожнее с ним, дверь в ванне закрывай там, а лучше съезжай, пока тебя не поимели, - шепчет Майки, пока Фрэнк готовит нам чай. Мне становится не по себе, уверен, что еще полгода назад я бы рассмеялся над этим вместе с братом и сказал что-нибудь из той же серии. Фрэнк выходит из кухни, оповещая, что чай готов. - Нет, нет, спасибо, мне уже пора, - говорит Майки, обращаясь к Фрэнку. Он оборачивается ко мне и пытается ртом беззвучно сказать «пидор». – Было приятно познакомиться, Фрэнк, - прощается он, а сам подмигивает мне, намекая на ориентацию Фрэнка. Что-то поднимается во мне. Ком большой обиды и непонимания скатывается по горлу. Мы с Майки чужие, у нас нет ничего общего, он не любит меня. Я никогда не смогу довериться ему, а единственное, что ждет меня в случае отклонения от каких-то норм, осуждение с его стороны. Нужен ли мне такой брат? Нет. -Майки! – Он останавливается на пороге, спрашивая взглядом: «Что еще?». – Я гей, любимый братец. – Его глаза лезут на лоб. - Да, мне нравятся парни, я не считаю, это чем-то неправильным, а если кто-то так считает, мне глубоко плевать на его мнение. Ты все правильно понял, когда посмотрел так на Фрэнка. Смирись, блять, с этим. И, да, ты можешь идти нахуй отсюда, если тебя что-то не устраивает. – Майки не двигается, видимо не может отойти от шока. – Я не обижусь, если ты перестанешь считать меня своим братом, иди уже, - говорю я, выталкивая немого Майки за дверь. - Чаю? – спрашивает Фрэнк, стоявший все это время в проеме. - Да, давай, - говорю я, и мы идем на кухню пить чай.