Погасшее солнце

Небо плачет большими каплями в утро субботы. Мы с Винстоном наблюдаем, как деревья пропускают через себя влагу, задерживая ее на листьях. Горячий чай обжигает горло, согревая замерзшие руки теплом, исходящим от кружки. Моя псевдоболезнь подходит к концу. От осознания скорого возвращения в место добровольного заключения тошнит. Отчеты, планирования, графики, Джонсон с ее конфетами…. Это наводит тоску и чувство обреченности, неспособности ничего изменить в своей жизни. Несмотря на то, что стрелки часов приближаются к двенадцати, Фрэнк не торопится вставать, я не тороплюсь его будить. Его силы на исходе, а все из-за пары листов важнейшего для его начальства документа. Фрэнк ответственный и пунктуальный. У него есть небольшой бзик – сдавать идеально выполненную работу, к которой не подкопаешься, вовремя. И даже, если к нему будет приближаться метеорит, Фрэнк все равно не встанет из-за стола. Больной трудоголик, которого надо сдать на лечение. У Винстона слипаются глаза из-за размеренного ритма, барабанящего в окна дождя и воздуха, пропитанного легкостью и безмятежностью. - Пойдем будить Фрэнка, - говорю я псу, который находится в нирване на данный момент. – Пойдем, Винстон, он проспит все окончательно. – Стрелка часов медленно переходит к часу дня. Пес не реагирует, кажется, что ему нет никакого дела до человека, спасшего его от неминуемой гибели. – Значит так, да? Я гулял с тобой всю неделю целыми днями, а ты не хочешь помочь мне разбудить Фрэнка? – Он снова не обращает на меня внимания. – Я все ему расскажу! – Меня, будто нет. – Ну и пожалуйста, без тебя справимся! – Я скрещиваю руки на груди и ухожу от него. Фрэнк лежит на кровати в позе эмбриона, одеяло успешно сброшено на пол. Окно раскрыто настежь, и дождь иногда заглядывает в помещение, оставляя следы своего присутствия на подоконнике. Руки Фрэнка покрыты мурашками, он выглядит таким беззащитным и уязвимым. Я подхожу к окну, высовываюсь наружу, мои волосы слегка намокают, пока я, жмурясь, наслаждаюсь свежестью, создаваемой дождем. Вся пыль, вся духота, весь тот воздух, состоящий из шлаков, испаряется под дождем, будто кто-то дает нам второй шанс, потихоньку смывая грехи прошедших дней чистыми каплями. Дождь очищает. Дождь – это перерождение всего живого. Закрыв окно, я поднимаю с пола одеяло и накидываю на Фрэнка, он морщится от тяжести пуха. - Вставай, уже полдень, - говорю я. Фрэнк открывает глаза, видит, что я стою рядом, улыбается, опять закрывает глаза и переворачивается от меня на другой бок. – Ты задумал проспать весь день? – Я подхожу к нему и мягко тормошу за плечи. – Фрэнк, у меня не получается воспитывать Винстона, он совершенно неуправляем. Недавно чуть не послал меня. Фрэнк, вставай, - мычу я, сильнее толкая его плечо. - Тебя уже и собаки посылают, почему я не могу? – сонно произносит Фрэнк, натягивая на голову одеяло. - Вы с ним заодно? Это день, когда можно посылать меня? Ну, уж нет! – кричу я, стаскивая с Фрэнка одеяло. Он перекатывается на другую сторону, и я, не ожидая от него резких движений, падаю на кровать со скомканным одеялом в руках. – Фрэнк! – Он смеется, уже полностью проснувшись. - Ты забавный, - говорит он, подложив руку под щеку, не переставая смеяться. - Забавный? – переспрашиваю я, добираясь до него. – Я не забавный, - констатирую я практически в губы Фрэнка, нависнув над ним. Его глаза еще заспанные, по белкам проходят красные молнии, а в уголках засохший гной, но они настолько живые, настолько радостные и настолько красивые, что все мелкие недочеты, вызванные недосыпом, пересыпом и еще непонятно чем, исчезают, их просто нет, есть только свет, который идет от янтарных глаз и который обволакивает, заставляя чувствовать себя чуть лучше. - Почему? – спрашивает он, опуская глаза на мои губы. - Потому что я разрушающий, а в разрушении нет ничего забавного. - Тогда, наверное, это очень грустно, - полушепотом говорит Фрэнк, сканируя каждый миллиметр моего лица и поднимая взгляд на уровень глаз. Он запускает руку в мои волосы, рассматривая их, а потом резко замирает. – Я влюбился в собственное разрушение. - Так себе достижение, - говорю я, убирая его пальцы из своих волос, и ложусь рядом. – Сегодня пасмурно, дождь до конца дня не перестанет. - Скорее всего, - соглашается Фрэнк, немного обиженным голосом. – Я помню, ты обещал устроить марафон фильмов. Сегодня день как раз для этого, - напоминает он, снова подложив руку под щеку, заглядывая мне в глаза. Я в растерянности. Мне вовсе не хочется тратить целый день на занудные фильмы, теплые объятия Фрэнка и какао. Это скучно, это утомляет, это семейная жизнь среднестатистической пары. Не успеешь оглянуться, а тебе уже пятьдесят, и ты стоишь в очереди за дешевой колбасой. После получения своих граммов уныло плетешься по тротуару, останавливаясь у каждого прилавка, чтобы подольше побыть в одиночестве, потому что дома тебя ждет поседевшее чудовище, забравшее лучшие годы твоей жизни. И тебе все это осточертело, этот дом с растениями на подоконниках, которые ты поливаешь каждое утро, собака просящаяся гулять каждые два часа, тосты, которые ты ешь каждый день, и этот придурок, с которым ты прожил всю жизнь, который доставал, который никуда с тобой не ходил, а только смотрел глупые фильмы. Грусть об утраченной молодости, об упущенных возможностях разъедает все изнутри, и ты в свои пятьдесят лет вешаешься на целлофановом пакете из-под колбасы, но и тут тебе не везет, за это время ты располнел, пакет рвется, на звуки выбегают соседи. Жалкого, несчастного, толстого тебя отвозят в психиатрическое отделение местной больницы, и туда будет приходить этот идиот, принося твои любимые булочки, из-за которых порвалась твоя надежда на освобождение. - Фильмы? – Я беру паузу, пытаясь найти альтернативу, ярко представив картину своего будущего. – Знаешь…. Я давно хотел научиться готовить. - Готовить? Ты не ешь ничего… - Вот поэтому и хочу научиться. Может быть, я не ем, только потому что не умею готовить. Вообще саморазвитие – это полезно. - Я не буду тебя учить, - неожиданно говорит Фрэнк. – Лучше сходи на курсы. - Нет, это долго, и…. С чего бы? Тебе сложно или что? – возмущаюсь я, тоже подложив руку под щеку. - Что такое маргарин? – спрашивает он серьезно, поставив меня в затруднительно положение своим вопросом. - Что-то связанное с блендером? – предполагаю я, подняв в недоумении бровь, он начинает смеяться. - Будет сложно… - Это значит «да»? – спрашиваю я, надеясь на согласие. - Нет! – Он мотает головой в разные стороны. Посмотрим, что он ответит на щекотку. – Ай, Джи.… Перестань…. – просит он сквозь смех, пытаясь вырваться. - Только, когда ты согласишься научить меня готовить, - говорю я, продолжая его щекотать. Он извивается в моих руках, но молчит. – Это может продолжаться еще очень долго. - Ладно, ладно, - кричит Фрэнк, я отпускаю его. – Есть небольшое условие: взамен ты научишь меня рисовать. – Я ненавижу объяснять что-либо, у меня нет на это нервов и сил, а главное – времени. - Хорошо, - соглашаюсь я, надеясь на то, что у Фрэнка плохая память. На кухне темно, несмотря на время суток, по окну продолжает стучать дождь. Винстон не обращает на меня никакого внимания, все, также пребывая в нирване. - Итак, - начинает Фрэнк, потирая ладони, выходя из ванны. Он щелкает по выключателю, но света, как не было, так и нет. – Что такое? – возмущается он, глядя на лампочку. - У нас где-то были свечи, - вспоминаю я, открывая шкаф. – Вот же они! Мы поджигаем фитиль у разных по форме и размеру свеч и ставим их по всему периметру кухни. Комната постепенно наполняется маленькими огоньками, создавая атмосферу некой интимности. Я спрашиваю сам у себя: «Что за херня? Как ты вообще докатился до того, что идешь делать что-то с Фрэнком? Какие свечи, Джерард? Тебе это нравится? Не обманывай себя, ты никого не любишь, тем более, Фрэнка. Опомнись, он тебе безразличен. Не стоит зависеть от кого-то. Любовь – это слабость. Ты никогда не станешь известным художником, ты умрешь на жалкой работе под развертывание фантиков Джонсон, если сейчас же не прекратишь! Остановись, Джерард. Посмотри, посмотри на себя. Что ты сейчас делаешь? Стоишь с ним при свечах. Что дальше? Сопли, слюни и счастливый конец. Ты изменяешь самому себе. Тебе это не нравится. Ты губишь себя и свой потенциал ради вот этого парниши, счастье с которым продлится максимум год. Разве это неправда? Ты был холоден к нему, и он думал, что ты такой, только потому что не хочешь его полюбить, а если он сломает эту крепость, построенную тобой в детстве из-за ублюдков, разрушивших твою психику и веру в человечество, то ты станешь ласковым, интересным и открытым. Но ты не такой. Ты никогда не откроешь никому душу. Ты скучный, с тобой при всем желании часа не просидишь. Он бросит тебя при любом удобном случае, как поймет, какой ты на самом деле. Тебе не нужно это, просто иди и рисуй. Искусство - вечно, любовь – нет. Ее вообще не существует, а если и существует… Джерард, ты эгоцентричный человек, у которого способность любить атрофировалась еще в детстве». - Джи, ты чего завис? – отвлекает меня от внутреннего монолога Фрэнк, доставая различные ингредиенты. - Со мной бывает, а что мы будем готовить? - Хмм, я подумал, что с тортом будут проблемы из-за духовки, но зачем нам духовка, когда можно обойтись и без нее. - Он надевает на меня и себя фартуки, завязывая сзади веревочку. – Ты будешь заниматься кремом, а я коржами. – Я согласно киваю, мне вручают венчик и круглую миску. – Разбей яйца, взбей, насыпь сахара и снова взбей, потом добавь масло. – Он говорит о каких-то важных действиях, но я смотрю только на его руки, показывающие, что за чем следует. – Понятно? - Да. – На самом деле я ничего не помню, и ко мне подступает небольшая паника. Надо разбить яйца, а сколько я не знаю. Яиц много не бывает, верно? Я беру упаковку, разрезаю ножом пленку, покрывавшую яйца, и начинаю бить одно за другим. - Стой! – кричит Фрэнк, подбегая ко мне. – Зачем так много? – Он недовольно смотрит на желтки на дне миски. – Ладно, сделаем торт побольше. – Фрэнк вздыхает, возвращаясь к своим коржам. Через десять минут моих стараний идеальный крем для торта готов. - Ага, - говорит Фрэнк, пробуя получившуюся жижу пальцем. – Молодец, - хвалит он меня, и, захватив на фалангу еще крема, без всяких эмоций на лице, пачкает мой нос липким кремом. - Фрэнк! – кричу я, когда до конца осознаю, что произошло. – Берегись, моя вендетта настигнет тебя незамедлительно, - угрожаю я из одного угла кухни. - Конечно-конечно, - говорит он, когда пара размороженных ягод вишни летит в него и попадает прямо в шею, оставляя бордовый след на светлой коже. – Это ты зря. – Фрэнк обводит стол своим взглядом, выбирая будущее оружие. Его рука тянется к кокосовой стружке. - Нет, не надо, - прошу я. Он подходит ко мне вплотную, без каких-либо эмоций на лице и высыпает горсть стружки мне на голову. Она быстро скатывается по моим волосам, застревая в них. - Контрастно получилось, - смеется Фрэнк. – Знаешь, белые точки очень выгодно смотрятся на твоей черной шевелюре, - издевательски говорит он. Мне нравится весь тот бред, который он говорит относительно моих волос, и уголки моих губ приподнимаются. - Да? – переспрашиваю я. – Хм, кокосовая стружка дорогая, а вот мука… - Я нахожу рядом с собой пакет, и спокойно вытаскиваю большую белую горку. - Ты не посмеешь! – Фрэнк отходит назад, осознав свою участь. - Это еще почему? – спрашиваю я, быстро высыпая на его голову муку, равномерно распределяя ее по волосам. Фрэнк бросает в меня что-то сладкое, я бросаю в него что-то синее. Он размазывает по моему фартуку шоколадный мусс, пытаясь написать нехорошее слово, я высыпаю на него сахар, но он уворачивается. Мы стоим, друг напротив друга, перепачканные во все, что было на кухне, и смеемся. Фрэнк подходит чуть ближе и теплыми пальцами вынимает из моих волос стружку. Он широко улыбается, его глаза блестят совершенно по-новому, я никогда раньше не видел, чтобы они светились настолько сильно. Он красивый, нет, он прекрасный, нет, он больше, не придумали еще такого слова, чтобы выразить совершенство Фрэнка на данный момент со всей той мукой в волосах, красными пятнами на шее и синими на футболке. - Мы не отмоемся, - констатирует он, выбрасывая очередную порцию стружки на пол. - Ты мне и таким нравишься,- признаюсь я, у него пропадает с лица улыбка, а щеки немного розовеют, он не убирает руку из моих волос. Фрэнк стоит, словно древнегреческая статуя и ждет от меня каких-либо дальнейших действий, потому что с самого начала пообещал не лезть ко мне. Жаль, что он умеет держать свои обещания. Наступает неловкая пауза, мы молчим, и тишина, которую мы боимся нарушить, делает ситуацию еще более неловкой. Я чувствую, как его пальцы немного дрожат у меня в волосах, а сердце громко стучит под ребрами. Хотя нет, это мое сердце, блять, это мое гребанное сердце стучит в два раза сильнее. «Да, Джерард, разрушай свою карьеру полностью. А что же ты ему в любви не признался? Давай! Тебе нечего терять. Кого ты обманываешь? Он тебе симпатичен, не больше. Ты его не любишь. Хватит давать надежду, постепенно убеждая его в обратном. О, какое ты ничтожество, ты всерьез решил, что ты любишь? Что он любит тебя? Взгляни, он создал себе идеализированного человека, на которого натянута твоя внешность, он любит его, а не тебя. А ты… Ты и сам знаешь, что любить это не твое. Вспомни Мэтта, вспомни, ты его любил, а чем это все кончилось? Напомнить, напомнить? Сильнейшей зависимостью, бритвой и клиникой. А Мэтт даже не позвонил из Берлина, ни разу. Джерард, ты был примитивной секс-игрушкой, с которой можно было еще и обдолбаться. А знаешь, а знаешь, что самое смешное? Ты до сих пор любишь его (если мы берем твои понятия о любви и подобной мишуре), а не Фрэнка. Тебе нравится опасность, нравится ловить кайф от дозы и напиваться до блевоты. Уют, тепло, забота – это не твое», - говорит голос в моей голове. - Заткнись, - говорю я вслух. Фрэнк поднимает бровь, задавая немой вопрос. – Я не тебе. – Он опускает руку вниз, проводя ей по моей шеи и груди, в которой разрывается сердце. Он грустный, очень грустный. – Фрэнк… - Я все понимаю, Джи, - начинает он. – Не делай то, что не хочешь. – Он встает на носочки и легко целует меня в висок. – Ладно, я в душ, надо попытаться смыть это, а то я останусь без работы, - пытается пошутить он, скрывая разочарование в глазах. Фрэнк разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его, взяв за запястье. Мы дышим тяжело из-за нарастающей атмосферы чего-то непонятного, чего-то, что случится с нами впервые за эти полгода. - Кто сказал, что я этого не хочу? – спрашиваю я полушепотом. На Фрэнке расплывается улыбка. Я беру его за талию левой рукой и притягиваю ближе к себе, а правой убираю выбившуюся прядь волос за ухо, оставляя ладонь на щеке Фрэнка. Я приближаюсь к его лицу и, когда до его губ остается сантиметр, замираю, мне хочется запомнить этот момент, хочется во всех красках разглядеть его лицо. Он думает, что это жест смятения, жест, спрашивающий разрешения, и я улыбаюсь этому взгляду, который ждет от меня продолжения. Фрэнк запускает руку мне в волосы, прикрывает глаза и не в силах больше терпеть сокращает между нами дистанцию. Его сухие губы мягко ложатся на мои, и большой разряд тока разносится по венам. Это маленькое действие в первые секунды парализует нас, и мы стоим без движений, будто бы время остановилось, будто бы нет ничего больше, кроме меня и Фрэнка. Немного отойдя от шока, я начинаю отвечать на поцелуй. Он обвивает мою шею руками, боясь, что вот-вот я уйду, а я только сильнее держу его за талию. Фрэнк целует меня нежно и аккуратно, будто я хрустальный, я отвечаю ему тем же. Во мне взрываются бомбы с зарядом непонятного, но очень приятного чувства внизу живота, а в голове нет никаких мыслей, кроме одной – «Фрэнк потрясающе целуется». Я хочу продлить этот момент, но он отстраняется, последний раз чмокнув меня в губы. - Если изобретут машину времени, я отдам все деньги, чтобы вернуться в этот день, - шепчет Фрэнк мне в ухо. Мы также стоим, обнявшись, наблюдая, как догорают свечи, и слушая ливень за окном. Он отпускает меня, и я могу разглядеть его счастливое лицо. Фрэнк улыбается. – Я в душ, чтобы отодрать липкую дрянь вместе с кожей, не скучай, - говорит он, направляясь к ванне. - Можно с тобой? – смущенно спрашиваю я. Он утвердительно кивает, находясь в шоке, чтобы ответить словами. В дверь активно стучат, и я, матерясь, иду открывать свидетелям Иеговы.