Погасшее солнце

«Что тебе привезти из Лос-Анджелеса?» - приходит сообщение от Фрэнка после целого дня молчания. Я быстро набираю: «Мне нужен парень, который уехал от меня с чемоданом в клетку, как в старых фильмах, и мукой в волосах. Другого не надо». Я знаю, что он улыбается этому тексту, это чувствуется. Где бы он ни был, будь то важное совещание, прогулка по объектам его фирмы или пляж Калифорнии, я уверен, у Фрэнка сейчас расплывается улыбка. «Мы здесь дней на пять, но это не точно. Я скучаю, хохо» - пишет он. - Кто пишет? – спрашивает Джонсон, разворачивая блестящий фантик от конфеты. - Никто, - быстро отвечаю я, убирая телефон в карман. В голову приходит колкость: «Дилер. Хочу передознуться на днях», но уже поздно, механизмы Джонсон начинают работать в том направлении, которого я месяцами избегал. Ее грудь поднимается от сильного набора воздуха, и пуговицы синей рубашки расходятся в стороны, показывая белый бюстгальтер хозяйки. По лицу расползается едва заметная улыбка из тонких губ, похожих больше на крашеную нитку. - Никто? – ядовито переспрашивает Джонсон. – Для никого так не улыбаются, - заключает она, довольная тем, что впервые смогла найти что-то, в чем я ей не лгу. Тут самое время сказать про дилера, но я только удивленно спрашиваю: - Как «так»? - Как будто это лучший человек в твоей жизни. Так смотрят даже на глупое сообщение, когда любят. – Джонсон делает вид, что говорит это между делом, активно занимаясь чертежами, но я вижу, что она смотрит исподлобья, проверяя, как подействуют на меня ее слова. Я хочу рассказать ей лекцию о любви со всеми вытекающими, которую ежедневно читаю сам себе, и она стала для меня заевшей пластинкой, но потом останавливаю себя. Зачем Джонсон знать о всей этой реальности, заключенной в моей тираде? Пусть живет в сказке, с понятием вечной любви в ожидании своей родственной души, с которым они до старости лет будут любить друг друга. К черту! Пусть она будет счастлива в незнании. - Милая, я никого не люблю, - холодно говорю я в попытках отстоять свою позицию, но Джонсон не переубедишь. Если в голову этой девушки положить намек на романтические отношения между людьми, она доведет все до красивого конца в своих мыслях, детально вообразив каждую мелочь, связанную с ее очередными жертвами. А самое противное – она не оставит это исключительно для себя, нет, она побежит к Саре вещать о новом придуманном ей самой романе. Из нее вышла бы неплохая посредственная писательница, выпускающая по две-три книги в год стабильно. - Конечно! Конечно! – хохочет она, жмурясь, образовывая еще две ниточки. – Не хочешь сходить со мной в бар после работы? – Она неожиданно резко меняет тему. - У меня другие планы на этот вечер. – Джонсон недовольно хмурится. - Однако, любовь меняет человека, - бубнит она себе под нос, вновь уткнувшись в чертежи. - С чего бы? – интересуюсь я. - Раньше ты бы пошел со мной куда угодно, будь там выпивка. А сейчас? Другие планы, - протягивает слова Джонсон, пытаясь изобразить меня. Провальное выступление действует, Джонсон получает то, что хотела. - Хорошо, пойдем в твой бар, дела могут подождать. После нудного трудового дня, тянувшегося медленнее, чем растут волосы у Грегсона, мы сбегаем на пятнадцать минут раньше по недопожарной лестнице, на которой Джонсон сломала каблук у ужасных розовых туфель. К слову, теперь она ходит на работу в еще более извращенном цвете, еще более неподходящем к ее одежде. Она цокает своими уже любимыми туфлями по лестничным пролетам, создавая эхо, которое может нас разоблачить. Мы подходим к выходу, дверь которого Джонсон, словно агент британской разведки, взломала шпилькой. Дверь, как была открыта, так и осталась. Никому нет дела до безопасности сотрудников убогого офиса. Нам это только на руку. - Подожди, я покурю, - останавливает Джонсон, когда я направляюсь в другую сторону. Она выуживает из пачки сигарету с вишневым вкусом, вставляет ее между зубов и поджигает. Сразу же появляется значок «медленная смерть» у нее в области сердца. Я думаю, пойдет ли Джонсон без волос с желтоватой кожей и полным отсутствием жизни в глазах. Она хмыкает, выбрасывая остатки орудия самоубийц в близстоящую урну, и мы двигаемся к ее машине. Улочки проносятся у нас перед глазами. Джонсон водит аккуратно, не превышая скорость. Мы едем на другой конец города в бар, о котором я понятия не имею. Это настораживает, но Джонсон только смеется на мои попытки выведать немного информации о таинственном месте. Ощущения не из самых приятных. Чувство, будто тебя похитили и сейчас везут в лес. Машина останавливается напротив небольшого здания с красноречивой вывеской «Бар», в одном из районов города, которые не принято посещать одиноким молодым девушкам ночью. - В чем был смысл ехать на другой конец города, через пробки, ради этого? – Я недоверчиво смотрю на Джонсон. Девушка улыбается и в десятый раз произносит: - Скоро сам все узнаешь. Помещение оказывается просторным, несмотря на маленький масштаб обветшалого здания. По шахматной плитке пола растекается лужа из пива, которую никто не торопится вытирать. В баре немноголюдно. Освещение тусклое, и мне не удается разглядеть компании, образовавшиеся вокруг столиков, бурно обсуждавшие неудачную игру известной актрисы в новом высокобюджетном фильме. Юноши, державшие в руках по дешевому пиву, сходятся на том, что актриса отыграла свой гонорар в постельной сцене, показав все интимные места, чем их изрядно возбудила. В целом они ей довольны. Мы садимся на деревянные стулья у барной стойки. К нам поворачивается мужчина лет шестидесяти с седеющей головой. Он протирает бокал, рассматривая каждый миллиметр, стараясь не пропустить пятно. Джонсон кашляет, чтобы мужчина обратил на нас внимание. Он лениво поднимает свои глаза, и абстрагированное выражение лица сменяется неподдельной радостью. Мужчина широко улыбается, глядя на Джонсон, которая улыбается ему в ответ. Я в смятении. Позже выясняется, что этот старикан – владелец заведения, а с Джонсон они хорошие приятели. Что, казалось, может быть общего у молодой девушки, работающей на одном конце города и седеющего мужчины на другом, оказывается многое. Они оба – любители джаза. Того самого, рожденного в начале двадцатого века на юге нашей страны. Они мило беседуют обо всем подряд, успевая подливать в мой стакан заканчивающийся виски. На улице включают фонари, а в бар заходят новые люди, и когда мест не хватает, а вновь пришедшие остаются стоять, к Джонсон подбегает девушка в блестящем платье и шепчет, что им пора. Мужчина, имени которого я не запомнил, уходит с Джонсон в туалет. Я пью налитый виски и жду окончания вечера. Через десять минут Джонсон и еще две девушки выходят из туалета в одинаковых платьях с красной помадой на губах, за ними плетется этот тип, широко улыбаясь вставными зубами. В баре повисает гробовая тишина. Будто кто-то выключил звук у людей, собравшихся здесь. Они расступаются, пропуская вперед четверку, направляющуюся к пыльному роялю. И я думаю: «Они собрались играть на этой рухляди. Он даже не настроен», а они идут, улыбаются каждому гостю и делают вид, что рояль новый. Мужчина садится за инструмент, девушки встают к одному микрофону, толпа аплодирует. Проносятся первые ноты, все враз замирают, и начинается мелодия, засевшая в головах миллионов. «Убирайся, Джек, и больше не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся*», - поют девушки, когда сегодняшний Джек вставляет свои фразы, ловко перебирая клавиши рояля. Несколько молодых людей обнимают своих девушек, посасывая пиво и постукивая ногой в такт. Другие общаются между собой полушепотом, поглядывая на Джонсон, которая, как и все, широко улыбается, вертит туловищем и щелкает пальцами. Она смотрит на меня в поисках поддержки или того взгляда, означающего «ты мне нравишься», но я только киваю головой, до конца высушив стакан. Джонсон на секунду морщится, не понимая моей реакции, но потом вспомнив, что она на сцене в коротком платье в роли остервеневшей жены Джека, вновь натягивает улыбку и продолжает: «Убирайся, Джек, и больше не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся». Я думаю, что было бы неплохо стать на один вечер Джеком и послушаться настоятельных просьб его жены. Песня заканчивается, и на финальном аккорде толпа купает артистов в аплодисментах. Я кладу двадцатку под стакан и следую к выходу. Заметив мой неудавшийся тихий побег, Джонсон спрыгивает с миниатюрной сцены, направляясь в мою сторону, пока мужчина перебирает аккорды, настраивая толпу к следующей песне. - Ты куда собрался? – спрашивает она, запыхавшись. На нас обращены взгляды любопытных зевак за столами. Мне неприятно столь пристальное внимание. - Если ты так говоришь, то я соберу свои вещички и уйду,* - пою я, открывая дверь, но она хватает меня за куртку, не давая окончательно исчезнуть. - Джерард, останься, будет классно, пожалуйста, - просит Джонсон, но я не преклонен. Я отрицательно мотаю головой в разные стороны, убираю кисть Джонсон, вцепившуюся в меня мертвой хваткой и покидаю сие заведение. Фонари разбиты, работают только два, освещающие самый конец улицы. Не видно ничего, найти остановку невозможно. Я бесцельно брожу по пустому району, потерявшись окончательно. Готов поспорить, что меня пырнут ножом в целях забрать последние пятьдесят долларов в ближайшие полчаса. Походив минут десять, думая, что скоро меня убьют, я неожиданно выхожу на яркую вывеску «Бесконечность». Рядом стоит толпа, направляющаяся в подвал. Громила строго проверяет документы, отсеивая непонравившихся людей. Я думаю, что лучше умереть от отравления алкогольным суррогатом, и встаю в очередь. Музыка бьет по ушам еще со ступенек, а внутри она заполняет тебя полностью. Ты пропитываешься ритмом с ног до головы. И тебе это нравится. Световые эффекты погружают во что-то яркое и энергичное, и тебе опять же это нравится. Ты не замечаешь окружающих, а окружающие не замечают тебя. Вы все подвержены этой светомузыке, уносящей на остров, где не существует никаких проблем, кроме растерянности в выборе напитка - будущего сопроводителя в этом вечере. Я рад, что поехал с Джонсон непонятно куда, заблудился и нашел это место, меня даже перестало волновать, как я доберусь до дома. - Хэй, не хочешь затусить у меня на квартире? – громко спрашивает парень, пытаясь перекричать музыку. Его светлые волосы уложены в новомодную прическу, а губы слегка смазаны вазелином. Он слащаво улыбается, надеясь получить положительный ответ, но я его игнорирую, продвигаясь к барной стойке. Он обиженно хмыкает и растворяется в толпе. - Двойной виски, - прошу я у накаченного бармена, потного от раскаленного воздуха. - Ух ты! Крепче коктейлей здесь обычно не берут, за твое здоровье, незнакомец! – Он заглатывает стопку водки, закусывая лимоном, и идет наливать мне виски. – Прошу, - говорит он, ставя стакан передо мной. Я лишь пожимаю плечами, глотая алкоголь. Яркая цветовая гамма сменяется на приглушенные фиолетовые тона, и я осматриваюсь, пользуясь моментом. В глаза мне попадается пара целующихся парней в дальнем углу, и я не обращаю на это особого внимания, но потом я замечаю вторую и третью пару, и до меня доходит, в какой клуб я зашел. - Это гей-клуб? – спрашиваю я на всякий случай. - А ты гомофоб? – отвечает вопросом на вопрос бармен. Я отрицательно мотаю головой, допивая виски. – Тогда в чем проблема? - Впервые здесь, непривычно. – Я пожимаю плечами. - Расслабься, тут нет ничего особенного. – Он подмигивает. Я отдаю ему деньги, но он отталкивает мою руку. – За счет заведения. Я вновь пожимаю плечами и направляюсь к выходу. По пути мне встречается забавная картина: лысеющий мужик, положив руку на задницу обтянутого в кожаный прикид парня, пытается отвечать на его развратные поцелуи, но выходит скорее смешно, а потом он засовывает парнише сто долларов в карман шорт, и все становится в разы отвратительней, чем это было сначала. Молодой парень уходит в сторону, и мы встречаемся с мужчиной взглядом. Холод проносится по всему моему телу, и ноги, словно привинченные к полу, не двигаются. Я нервно сглатываю подступивший к горлу ком. Капли пота выступают на лбу. Я вижу, как Грегсон губами произносит «блять» и подходит ко мне, застывшему на месте невольному свидетелю его личной жизни.