Погасшее солнце

Дверь офиса бесшумно открывается и внутрь проскальзывает крашеная голова местной принеси-подай. Она тщательно изучает Джонсон, которую столь пристальный взгляд глаз-бусинок вгоняет в краску. Не найдя в Джонсон ничего интересного, девушка переключается на меня. Она вопросительно смотрит на кружку с чаем, поставленную на пачку документов с подписью начальства, облизывает красную губу, размазывая дорогую помаду по краям и со вздохом полным печали, будто неминуемая гибель ждет работников фирмы, сообщает: - Мистер Уэй, вас отстранили от нынешнего проекта. Теперь вы будете заниматься старыми разработками, доводя их до конца. Образцы. – Она вплывает в комнату, грациозно выпрямив спину. Девушка выкладывает на стол бумаги, чертежи и диски, на которых все детализировано. Облегающая юбка поднимается, когда она, наклонившись над столом, объясняет, что к чему относится. - Кто решил отстранить меня? – спрашиваю я спокойно, отойдя от столь «приятной» новости. Я сдерживаю себя, но это тяжело, учитывая то, что я угробил силы и время на отобранную работу, в которой осталось поставить только подпись. - Мистер Грегсон, - отвечает она, выпрямляясь и поправляя короткую юбку. – Он сказал, что проект недоработан, на исправление уйдут недели и…. – Я уверен, что ему не к чему придраться, работа идеально выполнена, единственное, что он исправит – название и автора, подписав свое имя в конце. - Хорошо, спасибо, - благодарю я в надежде, что девушка уйдет, оставив меня одного разбираться с хламом – идеями, не увидевшими свет из-за красного маркера директора на титульном листе. - Мистер Уэй, нужно сделать половину до конца рабочего дня, - говорит девушка между делом. - Каким образом? – взрываюсь я, возмущенный наглостью руководства. - Я работаю младшим помощником. Вопросы такого плана не входят в мои прямые обязанности. – Она уходит, хлопнув дверью, обиженная на меня за хамоватый тон. Рассматривая проекты, скинутые из вежливости в архивы, я понимаю, что их воскрешение будет значимее, чем у Иисуса. Мне нужен эликсир, помогающий в случаях подобных этому, волшебный эликсир. - Прикроешь, если злобный Грегсон будет искать? – спрашиваю я у Джонсон, державшей на меня обиду. Она делает вид, что не слышит. – Слушай, это было два дня назад, глупо продолжать злиться еще один. И я извинился! – подчеркиваю я. Джонсон отрывается от монитора, вопросительно поднимает бровь и вновь утыкается в экран. Когда она успела стать обидчивой? Пожав плечами и накинув джинсовку, защищающую от поднявшегося ветра, я иду по грязным улицам в сторону магазинчика Лэнни. По пути в меня врезается толпа, прогуливающих уроки школьников и со свойственным их возрасту максимализмом, покрывает меня бранью, а один индивид умудряется еще и толкнуть в плечо. Я хочу повозить его лицо в луже, но сдерживаюсь. Лэнни перебирает в руках кубик Рубика, учтиво здороваясь со мной при звоне колокольчиков, оповещающих о посетителе. Я, не задумываясь, беру текилу и иду на кассу. - Что опечалило тебя, Лэнни? – спрашиваю я у расплывшегося по всему стулу владельцу моего любимого магазина. - Жена хочет развестись. – Он вздыхает, упаковывая бутылку в бумажный пакет. Я хочу сказать, чтобы он радовался этому событию, но ему и вправду грустно, а расстроить Лэнни – расстроить себя. - Может, выпьем? Полегчает, - утверждаю я, не сумев придумать ничего лучше. - А работа? – Он поднимает на меня большие голубые глаза, спрашивая скорее для приличия, чем для заботы. - Меня сегодня уволят, - говорю я, открывая бутылку. – Плевать. Лэнни пожимает плечами, достает пару стопок и медленно плетется к двери, чтобы перевернуть табличку. Пожатие плечами – слишком часто-встречающийся жест в моей жизни. На слова он переводится, как «Ладно, так уж и быть». И вот эта фраза преследует меня буквально везде. Ладно, так уж и быть, отдам тебе эту машинку, ты мой брат все-таки. Ладно, так уж и быть, спиши эссе, только не точь-в-точь. Ладно, так уж и быть, пойду в колледж, в который вы хотели. Ладно, так уж и быть, отсосу тебе, мы же друзья. Ладно, так уж и быть, попробую новую смесь, ведь я люблю тебя. Лэнни, опрокинув вторую рюмку текилы, засовывает в рот дольку лимона, жмурится от кислоты и достает из верхнего кармашка пачку сигарет. Он долго крутит ее в руках, рассматривая потертую поверхность. Наконец его пальцы выуживают длинную толстую сигарету, и он с наслаждением вставляет ее между зубов, моментально поднося зажигалку. Лэнни жмурится от удовольствия, когда дым сигареты оседает на его легких при затяжке. Больной ублюдок, носящий значок медленного самоубийства на своем верхнем кармашке. - Ты чем-нибудь еще питаешься помимо алкоголя? – спрашивает он между делом, продолжая наслаждаться сигаретой, выпуская клубы дыма в бок. - Кофе и запахами булочек моей коллеги. – Лэнни тушит сигарету о край тарелки, в которой лежит покрывшийся пленкой лимон, и смотрит на меня коровьими глазами, полными удивления. - Как ты еще желудок не сжег? - Может, и сжег, да наплевать, - безразлично говорю я. - Лэнни, неси еще бутылку, нам не хватит одной, чтобы промыть твои гноящиеся раны. Он покорно встает и направляется к разделу с алкоголем. Я проверяю телефон и вижу новое сообщение от Джонсон: «Грегсон приходил лично, много кричал. Беги быстрее». - Лэнни, я буквально на десять минут отлучусь, - говорю я спокойно. – Осталась одна формальность. Не скучай. Лэнни роется в подсобке в поисках списанного алкоголя, он увлекается поисками и не замечает, как я ухожу. Я специально иду медленно, чтобы Грегсон вышел из себя. Надо же напоследок посмотреть на грозного начальника, играющего в моей жизни роль третьего дерева справа. Школьник, который толкнул меня около магазина, курит дешевую сигарету прямо у моей работы. Мы встречаемся взглядами, он смотрит дерзко, пытаясь показать единственной девчонке в их компании (а заодно и мне), что он лидер, он – главный, а левые прохожие (в данном случае я) могут идти нахер, потому что ему семнадцать, у него вся жизнь впереди, у него есть друзья, и они прогуливают школу, наплевав на систему. А я знаю, что через полгода он умрет от бронхита, вызванного сигаретой, зажатой между кривых зубов. Поднявшись на свой этаж, я сгребаю хлам, любезно высыпанный на мой стол утром. Джонсон плачет в голос, потому что не хочет, чтобы меня увольняли, и она привыкла ко мне и прочее, прочее, прочее. Ее тушь, которой она начала пользоваться недавно, растекается по щекам, превращая лицо в одно большое черное размазанное пятно. Ей грустно от моего предстоящего разговора с Грегсоном, а мне весело, я в ожидании катастрофы. В помещение входит утренняя девушка и говорит: «Вы осмелились появиться? – Будто бы я неделю был в пьяном угаре, и в этом же состоянии позвонил генеральному директору, сообщая, что сотрудники воруют скрепки и маркеры, а Грегсона стоит уволить, потому что он разносит СПИД, пачкая своей заразной кровью кофейные ложечки. – Мистер Грегсон ждет вас в своем кабинете». Я следую за ней, пытаясь не уронить гору выкинутых идей. Она останавливается около серой двери и пожелав мне неуместной удачи, удаляется, чтобы продолжить разносить кофе и поручения по кабинетам. Грегсон перепечатывает документы, в которых стоит мое имя. Я мысленно хвалю себя за то, что не отдал им электронный вариант, усложнив ему задачу присваивания чужой идеи. Начальник не обращает на меня никакого внимания минуту, потом еще пять, и мое терпение лопается, брызгая негодованием и агрессией во все стороны. Я с грохотом бросаю на пол кучу макулатуры и облегченно трясу затекшими руками. Грегсон переводит взгляд с монитора на пол, потом на меня. - Где вы находились полтора часа рабочего времени? – спрашивает он, сложив руки в замок. - В туалете, - придерживаюсь легенды Джонсон я. – У меня проблемы с желудком. - Лечитесь, мистер Уэй, нам не нужны сотрудники с подорванным здоровьем, но это на вашей совести. Вы сделали половину проектов, которые я вам поручил? – Он смотрит на разбросанные по полу листы. - Нет. - Хорошо, покажите мне то, что вы сделали за сегодня. Сколько есть. – На его лицо надета маска серьезности, но я знаю, что в душе он предвкушает момент расправы, его душонка жаждет новой крови, ведь он питается скандалами. - Я ничего не сделал. - Почему? – Его грудь поднимается, пальцы скребут деревянный стол, а серые глазки лихорадочно блестят. Он получает оргазм от происходящего. - Потому что их невозможно реализовать, вы сами это прекрасно знаете, именно поэтому вы вручили мне их. - Зачем же мне давать сотруднику невыполнимую работу? Подумайте сами! Это нелогично. Может быть, у вас просто нет специальных навыков, в которых остро нуждается наша компания? – Он начинает издалека, создавая себе атмосферу предвкушения уничтожения человека, как личности полностью, но я не стану терпеть подобного. - Зачем вам это надо? Мистер Грегсон, давайте на чистоту … - Давайте! – Он перебивает меня, по-дурацки улыбнувшись. - Вы просто хотите устранить свидетеля. – Грегсон становится серьезным, выкинув улыбку в открытое окно. – Вам стыдно за то, что вы – гей, стыдно признаться даже себе… - Заткнись! – пытается перебить он, но меня уже не остановить. - Да, мистер Грегсон, вы – педераст, тот, которого все так ненавидят и тыкают пальцем, да, да, это вы, только есть одно но, это стереотипы. Вы обычный человек с правом выбирать, кого любить и не быть за это никаким образом осужденным. Я не понимаю, почему вы боитесь этого. Мы не в четырнадцатом веке живем. Всем плевать. Да и хрен с вами, боитесь и боитесь, ваше дело, только меня и мою работу сюда впутывать не надо, ладно? Я выполняю все в срок и хорошо выполняю: до момента, как я увидел вас в клубе, не было ни одной жалобы. Мистер Грегсон, я никому не сказал и не скажу, потому что это сугубо ваша… тайна, не касающаяся меня некоим образом, но терпеть подобные издевательства с работой я не намерен. – У меня пересыхает в горле, и я останавливаюсь. Грегсон окончательно скатывается в кресле, поникший от моей речи. – Я, наверное, пойду писать заявление. Всем проще будет. Грегсон весьма неожиданно вскакивает с места, подбегает к двери и закрывает ее на ключ. По моему телу непроизвольно начинают бежать мурашки. Он закрывает шторкой панорамное окно, через которое можно застать его на месте, и медленно оборачивается ко мне, боясь встретиться взглядом. Мне становится не по себе, и я пытаюсь приблизиться к двери, но Грегсон подступает все ближе, сокращая между нами спасительную дистанцию. - Не надо ничего писать, - говорит он, подойдя вплотную. – Извини, я погорячился. – Он настолько близко, что я могу чувствовать его дыхание. Грегсон пугает меня. – Выпьешь со мной? – Он подходит к своему столу, доставая из дальнего ящика два стакана и хороший виски. Я мысленно выдыхаю и подхожу к нему, садясь в кресло напротив. - Извините, - говорю я, кивая в сторону пола. Он ухмыляется, крутя в руках стакан. - Я заслужил. – Грегсон залпом выпивает виски, ставит стакан рядом с початой бутылкой и складывает разложенные на столе бумаги в единую стопку. – Держи, это твое. - Спасибо, - благодарю я, радостно принимая вернувшийся проект. Через пару часов и пропущенных тостов мы с Грегсоном становимся лучшими друзьями в рамках одного вечера. Оказывается, он неплохо играет в гольф, и, чтобы у меня не осталось никаких сомнений, Грегсон решает доказать мне это. Мы полчаса отдираем тканевую часть маленького флага, найденного в недрах шкафа, приделываем к палке отломанный кусок линейки, об который я порезал палец, сметаем все со стола и делаем импровизированную лунку на конце. Грегсон покрывается потом, пока выбирает силу и угол удара. Выполнив верный, на его взгляд, расчет, он бьет по крошечному мячику и попадает. Мы ликуем и в процессе радости, находясь в нетрезвом состоянии, обнимаемся, и Грегсон, все еще приобнимая меня за плечи, просит: - Джерард, научи меня целоваться. – Я освобождаюсь от его руки и отхожу на шаг в сторону, лихорадочно думая, что ответить. - Я не умею. – Первое, что приходит мне в голову, и Грегсон широко улыбается, показывая хорошую работу его дантиста. - Шутки за ответ не принимаются. – Он вновь сокращает между нами дистанцию, заставляя чувствовать себя зайцем в клетке, обреченным на гибель. - Учитель из меня ужасный. Попросите кого-то другого, и мне пора, дома ждут, - говорю я быстро, открывая дверь и вылетая из кабинета. Грегсон не выходит следом, оставляя меня в покое.