Погасшее солнце

Кто же такой Джерард Уэй? Алкоголик? Неудачный художник с посредственными картинами и такими же посредственными планами на жизнь? Наркоман? Бывший любовник Мэтта? Подобие человека в отношениях? Сотрудник плохой фирмы с неплохой зарплатой? Владелец наглого щенка-подростка? Ненавистник солнца? Соблазнитель Грегсона? Мистер Уэй – это смесь из алкоголя, кофе и персиковых йогуртов, которые любит и покупает Фрэнк. Мистер Уэй – преступник, ворующий ежедневно персиковые йогурты. Мистер Уэй – человек, который дожил до двадцати пяти, хотя не особо хотел. Мистер Уэй – сказочник, сочиняющий разные истории по пути домой, но также мистер Уэй – жуткий реалист, а понятия, которые он дает любви и дружбе далеки от его сказок, впрочем, мистер Уэй обожает обманывать себя. - Кто такой Джерард Уэй? – спрашиваю я хрипло. Мэтт, стоящий в дверном проеме зевает, проводя рукой по растрепанным волосам. Он покрывается мурашками из-за холода, который идет из холла. - Джерард Уэй – один мудак, разбудивший меня в полтретьего утра, потому что не умеет пить, - говорит он, морщась из-за яркого света лампочки. - Спасибо, - благодарю я, разворачиваясь в сторону выхода, но не удерживаюсь и падаю на пол. - Эй, куда ты пойдешь? Оставайся. – Мэтт подходит ко мне, поднимая за руку мое проспиртованное тело, направляясь обратно в квартиру. - Я не буду с тобой спать, - мычу я, осознавая, что у Мэтта один старый диван. - Это я не буду спать с тобой и твоим перегаром, на коврике полежишь. – Он смеется, втаскивая меня в комнату и сажая на стул. Он возвращается, берет меня под локоть и ведет в дальний угол своей квартиры. С задорным «Ваше ложе, господин» Мэтт покидает меня, оставляя одного с надувным матрасом и ночным небом за окном. Я, не раздумывая, плюхаюсь на «кровать», любезно предоставленную Мэттом, и, удобно подложив подушку, засыпаю. Я сплю часа два, постоянно ворочаясь, и к пяти утра остаюсь лежать на спине, рассматривая бесконечное синее небо, светлеющее от восхода солнца через окно, будучи еще слегка нетрезвым. Оно кажется мне лучшим, что есть на земле, прекрасным из-за красок и могучим из-за скрытой тайной силы влияния, которую оно обрушивает на нас ежедневно. Пыль клочьями летает по комнате, напоминая снежинки, кружащиеся в танце под тусклым светом фонаря в тихий снежный вечер. Полиэтиленовые пакеты, разбросанные по всей площади, играют роль айсбергов, нависающих надо мной и моим плотом. Плот (он же матрас) – льдина, отколовшаяся от берегов, несет меня по всем водам Тихого океана в сторону острова Разочарований и Неудач. Мэтт крепко спит, размазывая слюни по подушке. Во сне он сама невинность и доброта. Я тихо ухожу, захлопнув за собой дверь. Винстон голодный, холодный, измученный одиночеством, подбегает ко мне, как к спасательному кругу, задорно виляя хвостиком, будто я лучший хозяин во всем мире. Я обнимаю его и прошу прощения. Он сильнее машет хвостом, пытаясь выразить чрезмерную любовь, скопившуюся в его сердце. - Я запутался, Винстон, - говорю я, прижимая его к груди. – Я ничего не знаю, дружок. Ни-че-го. Мне плохо, очень. – Мы сидим с ним в коридоре в объятиях друг друга, слушая, как стрелка часов ходит по кругу. Звенит будильник, оповещающий, что надо собираться на работу, но мы не слышим его, продолжая сидеть, не шевелясь, глядя в пустоту. Джонсон, которую я не застал на месте вчера, чтобы оповестить о моем провальном увольнении, находится в недоумении, когда я вхожу в дверь с коробкой бумаг старого проекта. Она отрывает пятую точку от стула и с открытым ртом восторгается: - Джерард? - Он самый. Извини, меня не уволили. - Иисусе! Я очень рада. – Она плещет руками, искренне улыбаясь, делая вид, что мы лучшие друзья, но ведь дружбы не существует… или? – Как тебе удалось убедить Грегсона оставить тебя? - Я ему отсосал, - вру я, вгоняя Джонсон в краску. - Правда? – Она смущенно отводит глаза, усаживаясь в кресло. - Чистейшая! – Она молчит, переваривая услышанное, я улыбаюсь. Работа протекает медленно, серо, скучно. Если бы кто-нибудь из клерков, находящихся в этом здании прыгнул с крыши или порезал вены острыми ножницами, взятыми в долг у бухгалтерии, работать было бы веселее. Но самоубийц в офисе нет, а жаль, очень жаль. Самоубийцы – смешные люди, особенно в свои последние дни. Они смеются громче других, ведут себя забавно, находят шутку во всем и всех, шутят на любые темы. Их могут счесть за идиотов с плохим чувством юмора, но они просто пытаются задержаться, пытаются найти самую нелепую причину не покидать нас. В итоге все их попытки рушатся, вдавливаются в землю под громадной машиной асфальтоукладчика всеобщего непонимания. Джонсон агрессивно печатает очередной документ, принесенный на переоформление младшим помощником, и материт нововведенную систему, отхлебывая свежесваренный кофе из стаканчика с ее именем. Она хмурится, когда ошибается в слове, и закусывает губу, когда не понимает, что нужно писать. Ее действия практически механизированы, она не делает ничего нового. Каждый день одно и то же. Одни и те же слова, цифры, действия... Мы роботы, которые выключаются в конце рабочего дня. Мы стадо, требующее зарплаты и хорошего кофе под боком. И нам все любезно преподносят, чтобы мы снова и снова возвращались за столы плохо вентилируемых помещений выполнять работу по продвижению продажи товаров. Мы дилеры, производящие наркотики, на которые подсажено все население земли. Мы варим в наших лабораториях-кабинетах вещества, от которых вставляет покруче, чем от самого чистого мета. - Тебе не грустно? – спрашиваю я случайно вслух. Джонсон отвлекается от монитора, поворачиваясь в мою сторону. - От чего? – Она удивленно смотрит на меня, пытаясь конкретизировать вопрос. - От серости. Никогда не хотела уволиться? – интересуюсь я, делая вид, что занят чертежами, спрашивая от скуки. - Меня все устраивает, - говорит она, немного подумав. – Хотя, с другой стороны, кто не мечтал, разъезжать на дорогущей старой тачке в закатах Калифорнии? – На этом наш разговор заканчивается, и до конца рабочего дня мы не разговариваем, а потом, коротко простившись, уходим домой. Я засыпаю с мыслью, что, может быть, в Калифорнии и красивые закаты, но рассветы там дерьмовые. На телефон приходит сообщение в шесть утра: «Вечером прилетаю. Купил хорошее вино. Жди». Я улыбаюсь и больше не могу уснуть, но вставать не тороплюсь. Думаю, надо побелить потолок, он мне кажется не совсем белым. Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк. Кто ты мне? Собутыльник? Сосед, с которым мы иногда трахаемся? Любимый человек? Арендодатель, не требующий оплаты? Хороший человек? Знакомый? Единственный друг? Человек, которому не наплевать на меня? Спонсор йогуртов? Курящий онкологический больной без опухоли? Тайный воздыхатель? Ценный кадр, работающий на конкурентов? Гитарист? Парень с гастритом? Никто? Рабочий день пятницы проходит точно так же, как и любой другой день перед выходными: все в ожидании конца. Я не жду конца, я хочу, чтобы день не заканчивался, чтобы Фрэнк не прилетал, чтобы солнце не садилось, но все идет наперекор моим желаниям. Грегсон, видимо принявший тяжелые наркотики, отпускает всех пораньше. Джонсон мчится на другой конец города к джазу, и каждый, выходящий на улицу, радуется долгожданной свободе, прохладному ветерку и наступающим выходным, я - нет. Винстон требует еды, облизывая мои руки. Он бегает на кухню, посматривая на пустующую миску, и зовет меня играть роль заботливого хозяина. Я не против стать на пару часов примерным хозяином. Пусть хоть какая-то роль в моей жизни будет успешной. Я смотрю на то, как жадно Винстон ест корм, но меня прерывает раздражающий уши звонок. Мои ноги, словно отяжелевшие глыбы, мешающие нормально идти. - Ты из Африки шел открывать? – возмущается Мэтт, отодвигающий меня с порога. – Я потревожил твое любовное гнездышко? - Фрэнк уехал, какого черта ты здесь делаешь? – Меня раздражает его наглость, настырность и переходящий грани эгоизм, но я молчу. - Твои права занес. – Он поднимает мою руку и вручает водительские права, забытые мной у него дома. – Недурно устроился. – Мэтт оглядывается по сторонам, словно пришел покупать жилье. - Как ты узнал, где я живу? – спрашиваю я, пока он ощупывает обои. - Пусть это останется моей маленькой тайной. – Без разрешения он проходит в комнату Фрэнка, я плетусь сзади. Мне плевать. – И зачем тебе права, если ты пьешь, не просыхая? - За пивом ходить. Мэтт тщательно рассматривает детали в комнате Фрэнка, трогает все подряд, а потом в конец наглеет и забирается на кровать в уличной одежде, не спрашивая разрешения. Оно ему и не надо. Он считает себя чуть ли не богом, спустившимся на грешную землю. Меня тошнит, но можно ли осуждать его за это? Самое противное, что я ничуть не лучше, а может, даже и хуже. - Ваше новобрачное ложе? – Он ухмыляется, я сажусь на стул. Пусть делает, что хочет, я устал возражать, устал говорить, устал думать. УСТАЛ. Пусть сожжет квартиру, пусть воткнет нож в мою грудь, а потом разрежет себе вены. Я не буду против. - Какая тебе разница? – говорю я скорее себе, чем ему. - Да никакой. – Мне тоже. – Просто у нас была с тобой одна тема… Помнишь? – Я отрицательно мотаю головой. Уйди, просто уйди. Оставь меня, блять, в покое. Он закусывает губу и отвратительно улыбается, опустив глаза на подушку. – Мы прятали презервативы под левой подушкой, помнишь? Я помню. Интересно, не изменяешь ли ты традициям? – Он по-хозяйски выкидывает подушку на пол и разочарованно смотрит на меня. – Что, все настолько плохо? – Я не понимаю, о чем он говорит, вообще ничего не понимаю и хочу, чтобы он ушел, но все, что я делаю, – пожимаю плечами и закусываю губы. – Это что? Дневник ведешь? – Он берет в руки ежедневник, тот самый, в котором написан сопливый бред Фрэнка об отношениях с моей персоной, и пролистывает его, останавливаясь на одной из страниц, исписанной моим именем. – Какой же ты нарцисс, Джерард! – Он смеется, пролистывая вперед. - Это не мое, – говорю я. - Меня не проведешь, я в институте дрочил на твой почерк, превознося его над неповторимой Джокондой, я знаю каждую завитушку, потому что кончал при виде записанных лекций. Думал обмануть меня, лгунишка! – Он снова листает ежедневник. – Я перевариваю информацию про дрочку. - Хочешь сказать, что я исписал целую записную книжку в признаниях любви к самому себе? - Угу, - мычит он, не отрываясь от записей. - Этого быть не может! Я бы запомнил. - Тогда тебе лечиться надо, хотя пьяный угар, все дела. Люди и не такое творят. Да все нормально, Джи, - успокаивает он, но я не верю, что это мой блокнот. Я уверен, что не писал подобного. - Там даже моих инициалов нет, а я всегда их ставлю, и, блять, я не писал этого! У меня все в порядке с головой. – Он вздыхает, открывает форзац и разворачивает показать две большие буквы – мои инициалы. У меня отвисает челюсть. - Будешь еще отпираться? - Любой мог их подписать, это просто совпадение… - Совпадение? – Он хмыкает. – Действительно, и инициалы, и почерк…. подделать. Помнишь, у тебя был персонаж, выдуманный еще на втором курсе? Привидение? С оригинальной рисовкой? Ты еще никому (кроме меня) его не показывал. Вспомнил? – Он открывает страницу, демонстрируя то приведение, которое было придумано мной после очередного косяка. - Блять. – Это все, что я могу ответить. Я схожу с ума. Мне нужна помощь, таблетки, алкоголь, кофе, секс, что-нибудь. Отвлеките! Вылечите! Заберите! Убейте! Сделайте хоть что-нибудь! У меня едет крыша. Добегался! Доигрался! Спился! По-мо-ги-те. - Что с тобой? Трясешься весь. Что, в дурку пора, мистер Уэй? – Он снова смеется, отбрасывая ежедневник в сторону. - Наверное, - слишком спокойно отвечаю я. – Пойдем пить чай. Он, не раздумывая, соглашается, и местом нашей локации становится кухня. Мэтт заваливается на диван, пока я делаю чай. - Ты его любишь? – серьезно спрашивает Мэтт. Я молчу. – Знаю, что нет. Кайфа не хватает. Острых ощущений нет. Что он может тебе дать взамен внутреннему миру, который ты выбрасываешь наружу, ничего. Он клерк, тебя бесят клерки. Офисные планктоны раздражают. Твой самый большой страх - стать одним из них. С Фрэнком страх станет реальностью, Джи. - Какое тебе дело? – спрашиваю я, стоя к нему спиной, нервно насыпая заварку. Я обжигаюсь кипятком, но не чувствую боли. - Какое мне дело? – Он хмыкает. – Ты думаешь, мне никогда не было до тебя дела? - Я думаю, тебе было дело до наркотиков и секса… - Наркотики расслабляют! – перебивает Мэтт. – С наркотиками проще, лучше и веселее. Они созданы для художников. Для нас с тобой. - Наркотики убивают! – констатирую я. - Лучше прожить два ярких года, чем пятьдесят лет, мучаясь из-за унылой скучной каждодневной работы без картин, настоящей любви и наркотиков. - Любви нет! - Я кричу, напрягая связки, в горле пересыхает, а в глазах стоят слезы. – Нет ее! Нет! - Тихо, тихо, Джерард. – Он встает и подходит сзади, обнимая меня. – Ты же знаешь, что есть. – Я отталкиваю его и ухожу в центр кухни ближе к выходу. - Тебе стоит уйти, - говорю я, показывая на дверь. - Я никуда не уйду. – Мэтт опирается о стол, скрещивая на груди руки. - С какой-то стати? – Он смеется. – Убирайся! - Второй раз я не уеду без тебя. Знаешь, я винил во всем тебя, ведь это ты отказался уехать со мной, но сейчас я вижу, что тебя нужно было насильно в самолет пихать. Ты выглядишь сейчас намного хуже, чем когда метадон колол. Он губительнее, чем метадон, он скучный, а это убивает быстрее наркотиков. Я не хочу, чтобы тебя снимали с петли или вынимали из кровавой ванны. Ты уйдешь сегодня со мной в яркую жизнь, полную интересного и увлекательного. – Я слышу, как в замок вставляют ключ. – Ах, это он? – Я испуганно смотрю на Мэтта, потом на входную дверь. На ухмыляющегося Мэтта. На почти открытую дверь. – Думаю, он все поймет. Все происходит слишком быстро. Слишком – ключевое слово. Мэтт резко подходит ко мне, хватает за волосы и грубо впивается губами в мои. Он словно пиявка, прилипшая к крови, не отстраняется, а я не ожидавший такого несознательно открываю рот, пытаясь накричать на него и оттолкнуть, но ему это только на руку, Мэтт засовывает шершавый язык в рот, положив руку на мою промежность. Меня, будто бы заморозили, я не могу пошевелиться, но хуже всего то, что с моих губ срывается стон, когда Мэтт надавливает на член. Дверь с грохотом хлопается. Мэтт, довольный проделанной работой, отстраняется. - Фрэнк! – кричу я, подбегая к двери. – Фрэнк, вернись! – ору я в пустой коридор лестничной площадки, ударившись о чемодан, оставленный на полу. – Что ты наделал? Что ты наделал? – Я бью Мэтта кулаком в челюсть так сильно, что он падает. - Жизнь тебе спасаю, придурок ты этакий, - мычит он от боли. - Кто тебя просил? Что ты вообще обо мне знаешь? Убирайся и не возвращайся! – ору я, выталкивая его из квартиры. – Забудь, что я жив. - Сам же придешь через неделю, минетом ты не отделаешься, - спокойно говорит он, уверенный в своей правоте, показывая глазами на мой стояк. Я резко закрываю дверь. Если спросят: «Кто такой Джерард Уэй»? Можно смело ответить: «Джерард Уэй? Дебил, обидевший самого хорошего человека в его ничтожной жизни. Он спивается, это точно. По-моему, у него даже шизофрения. Скоро умрет в одиночестве, но вы не переживайте, он никому не нужен, единственный человек, которому он был дорог, ушел. Увидите - сразу бейте».