Погасшее солнце

Мокрый нос Винстона неугомонно обнюхивает брошенный чемодан. Пес бегает по квартире в поисках Фрэнка битый час, не находит, подходит ко мне, разочарованный в своих поисках, с надеждой, что Фрэнк спрятался у меня в кармане, огорчается еще больше от несбывшихся мечтаний и убегает нюхать чемодан снова. Проходит час моего томительного ожидания Фрэнка. Он не приходит, не собирает мои вещи, попутно выкидывая их из квартиры, не затыкает меня в попытках оправдаться, не делает ничего. Он просто не возвращается в свою квартиру, оставляя меня с чувством вины один на один. Лучше бы он на меня наорал. Лучше бы он ударил меня. Лучше бы он порвал со мной. Лучше бы он остался в Лос-Анджелесе. Лучше бы он накачал меня наркотиками. Лучше бы он порезал мне вены. Все было бы лучше, чем то, что он ушел, не поговорив. Я звоню ему через каждые двадцать минут, он сбрасывает, а к полуночи у него садится батарейка, и если все это время я знал, что он в порядке, то сейчас я в полной неизвестности. Меня гложут мысли, что с ним что-то случилось, а осознание того, что я ничего не могу сделать, добивает. - Винстон, куда можно пойти ночью без денег и документов? – спрашиваю я у пса, мирно спавшего у моих ног. Он не отвечает, дергая лапкой во сне. Наступает утро. Солнечно. Фрэнка все нет. Я наблюдаю, как на улицу выходят совершенно разные люди: топ-менеджеры, учителя, юристы, школьники, пенсионеры. Их объединяет одно – они счастливы, что в выходной день светит солнце. Они здороваются друг с другом, улыбаются себе и прохожим, не хватает только какой-нибудь веселой песни и их совместного танца, а так вылитый мюзикл. Скучный, дешевый, поставленный режиссером-неудачником со скудоумием мюзикл, который будут восхвалять критики. Мои глаза слипаются из-за усталости, но, прежде чем окончательно уснуть на балконе, я вижу знакомую пару, и сон, как рукой снимает. В них трудно узнать прежних Ханну и Генри. Сейчас они одеты в дорогие костюмы, сшитые на заказ, следы усталости, домашних забот и проблем, как будто сняли с их лиц. Они сияют свежестью, здоровьем и счастьем. Но это последнее, на что можно обратить внимание, первое – их отношения. Они смотрят по-особенному друг на друга, если бы я не знал, что они много лет вместе, то подумал бы, что они молодожены. - Ханна, осторожнее, впереди поребрик, - предупреждает Генри, сжимающий ее кисть еще сильнее в своей, боясь, что Ханна выскользнет и разобьет себе нос. - Спасибо, дорогой, - благодарит Ханна. – Стенли ужасно выглядит, у него рак, как думаешь? - Да, думаю, да, - соглашается Генри. – Не переживай, с его доходами онкология проходит, как насморк. - Я думала, он упадет на презентации, видно, ему совсем плохо… - Она неожиданно останавливается, встает напротив Генри и берет его лицо в руки. – Только попробуй сбежать от меня на тот свет, догоню и убью. – Они смеются, а потом целуются, превращаясь в подростков, которых поглощает влюбленность. Я хочу сказать, что это мерзко, что это ничуточку не мило, что это противно, что, на самом деле, они не любят друг друга, но вместо этого улыбаюсь, как дурак, наблюдая за их поцелуем. - Мерзость! – говорю я вслух, закрывая балкон. – Какая мерзость! Винстон, пробудившийся от моего комментария, адресованного себе и своим поступкам, вертится около двери, показывая, что ему необходимо пойти погулять. Мы идем с ним по парку, в который Винстон зачастил ходить, и наблюдаем, как течет жизнь. Как зеленеют деревья, как распускаются цветы, как все готовится к приходу лета. Все вокруг меняется, абсолютно, но не люди. Люди остаются прежними. - Физкультура – залог здоровья! – Прокуренный баритон до боли знакомого голоса издевается надо мной. Мэтт, этот подонок с завышенной самооценкой и атрофированным инстинктом самосохранения, бежит рядом в спортивных штанах и банданой на лбу. – Хорошая погода, не правда ли? - Очень хорошая! Как раз для того, чтобы ты ушел из моей жизни навсегда, - говорю я, ускоряя шаг. - Ох, Джи, если бы я мог…. – наигранно жалостно бормочет он. - Кто тебе мешает? - Нас сводит судьба, разве ты не видишь? – Он искренне удивляется моему непониманию. – В институте мы познакомились, когда в туалете заклинило ручку, потом встретились снова в парке, которых в городе десятки, ты забыл права у меня дома, а я их вернул, и вот сейчас. Таких совпадений не бывает. – Он ухмыляется своему заключению, довольный моим молчанием. - И что? – спрашиваю я. – Это что-то меняет? - Что подразумевается под словом «что-то»? – Мы идем по велосипедной дорожке, наплевав на правила. Он ставит меня в тупик этим вопросом, и я ведь задавал его себе совсем недавно. - У меня есть Фрэнк, я тебя не люблю… - Кого ты обманываешь? – перебивает Мэтт, вставая напротив меня. – Ты меня любишь, что, разве вчера было непонятно? – Он закусывает губу и смотрит мне в область паха. Дрожь от того, насколько он противный, пронизывает все тело. И Мэтт вмиг превращается в пустое место, я с уверенностью могу сказать, что он для меня никто. Осознание его незначимости приходит неожиданно и резко, и мое сердце разрывается от потраченного впустую времени на этого человека. Мне больно оттого, что я ничтожен настолько, что мог подумать, что испытываю к нему что-то. Мне как будто сердце разбили, а осколки, оставшиеся от него, маленькие и чертовски холодные, но живые, растоптали каблуком. - Знаешь, у меня остались некоторые проблемы с потенцией после метадона. – Мне не стыдно говорить ему подобное. Апатия захватывает меня с головой, и все становится ватным, не имеющим ко мне никакого отношения. Мэтт напрягается от услышанного, он нервно сглатывает, зная последующее повествование, и я уверен, что он хочет сказать: «Не продолжай», потому что не хочет знать о своей маленькой незначительной роли, но я беспощаден. – А вчера я нажрался таблеток, поэтому у меня встал бы даже на Чужого. – Он тяжело вздыхает, выдавливает из себя улыбку, делая вид, что ему плевать на все произнесенные слова, а на меня ему плевать вдвойне. - Ты, главное, себе не ври, - выпаливает Мэтт, разворачиваясь в противоположную сторону. – До скорого. Он убегает в сторону лесополосы, скрываясь из виду за деревьями. Сейчас он исчезает из моей жизни навсегда, хочет он того или нет. Мне печально, страшно и одиноко. И грустно, очень грустно из-за того, что я не могу разобраться в своих чувствах, не могу понять, чего хочу, и крайне обидно из-за Фрэнка, ушедшего из дома. Я бы мог догнать его, мог объяснить, что это ничего не значит или соврать ему в конце концов, сказать, что я больше никуда не уйду и буду с ним рядом, но я этого не сделал. Я ничего не сделал. Я надеялся, что он придет, что он боится темноты или гопников, что он вернется, чтобы взять деньги или чтобы выгнать меня, но он не вернулся, а я мог предотвратить это. Мог, но не стал. И какой же я после этого хороший человек? После этого можно вообще называться человеком? Я знал, что ему больно, что ему обидно, и я мог уничтожить все плохие эмоции и чувства тремя простыми словами, сказанными искренне, но не стал. Я не сказал и не догнал, позволив ему мучиться. Можно ли просить прощения за то, что я моральный уродец, выброшенный на улицу из цирка таких же моральных уродов? Есть ли у меня шанс на исправление? Можно ли искоренить уродство? - Клиника Святого Георгия, чем могу помочь, здравствуйте, - приятный женский голос тараторит выученный текст. Я подробно описываю Фрэнка, упоминая каждую деталь. Она просит меня успокоиться и подождать. Слышно, как она шелестит бумагами, разговаривает с мужским голосом, видимо, дежурным врачом, а потом, хихикнув неудачной шутке, возвращается ко мне. – По похожим приметам сегодня ночью поступил пациент с многочисленными травмами, полученными в результате аварии, при себе документов не было. Меня охватывает леденящий кожу страх. Оставив дома Винстона и вызвав такси, я еду в клинику. Машина останавливается около огромного здания, вокруг которого высажены деревья и цветы, от ветра они все наклонены в сторону. Поднявшись по вымытым ступенькам в приемный покой, я намереваюсь пройти к Фрэнку, но меня останавливают на входе, резонным вопросом: «А вы кто?». Действительно. Брат? Сват? Муж? Парень? Любовник? «Я друг», - говорю я, уже открыв дверь, но медсестра решает меня проводить. Всю дорогу до палаты она рассказывает в каком состоянии прибыл Фрэнк, как они испугались, что будут проблемы с оформлением и что за ее небольшую карьеру это первый случай, когда пациент, буквально, был на волосок от гибели. Мы входим в палату, где пациенты лежат в ряд на расстоянии меньше метра друг к другу, огражденные тонкой занавеской. Мое сердце бьется сильнее. Медсестра ведет к дальней койке через всхлипы, кашель и тихие перешептывания родственников и врачей. Она открывает занавеску, и я облегченно выдыхаю. - Это не мой друг. Я его впервые вижу, - констатирую я, направляясь к выходу. Мне становится легче на минуту, но потом прежнее состояние возвращается. Солнце, особенно яркое сегодня, оно прожигает меня, я не хочу оставаться на улице, но и в пустую квартиру, пропитанную виной и одиночеством, я не намерен идти. Буду вечно сидеть на лавочке рядом с больницей и скончаюсь тут же, чтоб далеко не ехать. Смерть – штука приятная, если у тебя нет смысла жизни. - Неплохой денек, не правда ли? – интересуется хриплый голос, нависший над моим ухом. Я поднимаю голову с колен, понимаю, что у меня затекла спина, боль из-за которой я ощущаю только сейчас, и поднимаю глаза на голос, отнявший у меня начало мысли. Передо мной сидит пожилая женщина в инвалидном кресле, одетая в старые, потертые временем вещи. У нее на голове забавный чепчик, на плечи накинута шаль, а ноги закутаны в плед. Ее мутные серые глаза исследуют пространство, а губы, слегка накрашенные яркой помадой, шевелятся, несмотря на то, что она молчит. Она милая, безобидная и скорее всего лечится в психиатрическом отделении. - Ужасный день, - отвечаю я. Она расплывается в улыбке. - Отчего же? – Ее шаль падает с худых плеч, и она мучается в попытках ее поправить. – Не поможешь? – просит она, я поправляю. – Давай прогуляемся, мальчик, как тебя зовут? – Я не общаюсь с незнакомцами, я не говорю никому свое настоящее имя и уж тем более я не гуляю с первым попавшимся человеком, но эта стильно одетая личность вызывает доверие. - Джерард, - говорю я, разворачивая ее кресло в сторону аллеи деревьев. - Почему день ужасный, Джерард? – спрашивает она мягко. Я никогда никому не говорил о своем дне, переживаниях или эмоциях, потому что им не было интересно, потому что им хватало своих, и они никогда не спрашивали. - Потому что вчера я обидел человека, который утверждает, что любит меня, и теперь я не могу его найти. - Любовь, любовь, любовь, какое прекрасное чувство! – восторгается старушка, всплеснув руками. – Поведай старой Марте: любишь ли ты этого человека? - Любишь?! А что такое любовь в принципе? Что это, блять, такое? Любви не существует, - говорю я, сильнее сжимая ручки кресла. - Существует, мой мальчик, ты просто признаваться не хочешь. Ну-ка, скажи мне, свои определения. Сейчас модно давать всему толкование? – Она кашляет, пока я подбираю нужные слова. - Любовь – это гормоны, которые вырабатывает наш организм…. - И они живут пару лет, - перебивает Марта. – Сразу нет, Джерард. Многие люди любят на протяжении десятков лет, как в первые месяцы отношений. Это никуда не деть, а те, кто расстаются после года брака или пары лет отношений просто выбрали не своих людей. Они ошиблись, перепутали любовь с влюбленностью. Давай другое определение. - Хорошо, даже если мы рассматриваем пары, которые якобы любят друг друга на протяжении многих лет. Они не любят, они просто привыкли друг к другу, им комфортно вместе, и они не хотят или бояться менять свою жизнь. Личная выгода, все дела…. - Слышал бы это мой муж. – Она опять кашляет. – Личная выгода…. Хм…. Мы с моим супругом поженились очень рано. Он работал на ферме, а я в школьном буфете. Сам понимаешь, денег у нас особых не было. Прошло десять лет нашего брака (по твоей теории гормоны должны были пройти), нам по-прежнему было хорошо вдвоем, как и в первый месяц отношений. Насчет личной выгоды, в школу приезжал продюсер одного известного исполнителя хитов, крутившихся на радио круглые сутки, для того, чтобы посмотреть, на что ушли его благотворительные деньги. И случилась странная штука, не выходившая у меня из головы еще очень долго, я ему понравилась. Он предложил уехать с ним, обещал кучу возможностей, предлагал шикарную жизнь, ожидавшую меня, но он мне был симпатичен, не более. Я любила своего деревенщину и была в этом уверена на сто процентов. Он уехал, а я не пожалела ни капли, что осталась с мужем и была счастлива всю жизнь в нищете с человеком, знавшим меня и мои привычки. Мы не притерлись с ним за брак, не стали друг другу не интересны. Наоборот, для меня он был загадкой, которую я пыталась отгадать, получая ежедневные подсказки. Теперь он ждет меня там…. – Она с трудом поднимает тощую руку и накрывает ей мое запястье. – Джерард, я знаю, что любовь есть. Я живое тому доказательство. Не бойся ее, мой мальчик, не бойся. - Как же понять настоящая ли любовь? – Я пытаюсь поставить ее в тупик, но она везде находит ответ. - Оу, ты поймешь, ты поймешь. Тебе будет свободно и спокойно рядом с ним, а без него плохо. Только не бойся, не бойся своих чувств к этому человеку, Джерард! - Опять вы ушли с терапии! – Молодая девушка в брючном белом костюме подходит к нам. – Миссис Стоун, сколько вам нужно повторять, что процедуры обязательны! – Она отодвигает меня в сторону, увозя старушку по направлению ко входу в клинику. Вечереет. Фрэнка все нет. Я наливаю себе пятую кружку кофе, Винстон ест паштет. Вдруг в дверь стучат, и я бросаю все, что было в руках и несусь открывать дверь. - Фрэнк! – радостно восклицаю я, увидев шатающуюся фигуру на пороге. Он весь в грязи и траве. – С тобой все в порядке? - Все чудесно, - проговаривает он с трудом, отодвигая меня с порога кровоточащим запястьем. – Ты хотел, чтобы было иначе? - Нет, Фрэнк, нет! Послушай…. - Завтра, - перебивает Фрэнк, уходя к себе в комнату в грязной уличной одежде, хлопая дверью. Я иду за ним, распахивая настежь дверь, и пытаюсь сказать ему что-то важное, но он выталкивает меня наружу. – Завтра, мистер Уэй, все завтра, а сейчас соизвольте сходить нахер, пожалуйста. И дверь перед моим носом с грохотом закрывается. Через пятнадцать минут мое терпение лопается, в конце концов, я не хочу, чтобы он подавился рвотой и умер. Фрэнк лежит на животе на застеленной кровати в грязном плаще. Я открываю форточку, впуская прохладный воздух внутрь душной комнаты, с горем пополам и всхлипами пьяного Фрэнка снимаю с него одежду, и, положив его голову на свои колени, расчесываю его спутавшиеся волосы руками. Измотанный за эти сутки, я засыпаю в таком положении, зная, что с Фрэнком все в порядке.