1
26 апреля 2017 г., 00:19
Что собственно возмущает в страдании, так это не само страдание, а его бессмысленность.
Ф. В. Ницше
На улице пахло мерзлой землей, драчливые голуби хлопали крыльями, цокали когтями по водостоку. Утренний воздух бодрил, а ясное тускло-голубое небо в проеме окна обещало, что отряд достигнет ворот Хексберга еще до темноты. По кэналлийским законам Рокэ вступал в возраст сегодня, седьмого Осенних Волн. Когда-то давно отец посулил: после этого дня отпустит его в первый же бой с дриксами, «чтобы неоперившийся вороненок узнал, каково это — обагрить оружие вражьей кровью». Две недели назад Рокэ покинул Алвасете с десятком стрелков и рэем Виенте, состоявшим при нем телохранителем с тех самых пор, как Рокэ вырос из детских рубашек. Они мчали по накатанным трактам и проселочным дорогам, ночевали в замках дальних родичей и придорожных тавернах, лишь бы успеть к сроку, чтобы отец сдержал слово. Лишь бы опередить письмо от мамы, ведь она-то точно все испортит слезными просьбами пожалеть, уберечь от войны последнего сына, которого, будь на то ее воля, привязала бы к своим юбкам навсегда. Рокэ осушил кружку с шадди одним глотком, закашлялся от приторной сладости, и тут, будто специально выбрав момент, когда он окажется наиболее смешон — с раскрасневшимся лицом и выпученными глазами, — на пороге возникла девушка. Светлые косы прятались под белоснежным чепцом, на щеках и подбородке — милые ямочки. Она прыснула, сразу же прикрылась передником, но, заметив, что Рокэ, продышавшись, улыбается в ответ, рассмеялась уже открыто. — Желаете еще чего-нибудь? — она собрала грязные тарелки. — Конечно, — Рокэ зашел сбоку, обнял ее вокруг талии и потянулся к пухлым губам: сорвать быстрый поцелуй. В худшем случае, получит деревянным подносом по голове — невелика беда, но Рокэ сомневался, что красавица станет ему противиться. В Кэналлоа таких еще не находилось. Он не успел ничего понять, когда светлокосая прислужница отшатнулась, прикрыла рот рукой, а потом тоненько завыла, как воют крестьянки от страшного горя. Вся посуда грохнулась об пол, глиняная плошка из-под меда разлетелась мелкими черепками, пролилось недопитое молоко. Рокэ, не мигая, смотрел, как серые глаза девушки наполняются слезами, хорошенькое личико кривит безобразная гримаса, плечи начинают дрожать, и вся она сгибается, словно душистый колокольчик под порывом ветра. — Прости, что?.. — он растерянно тронул сборчатый рукав, но оглохшая от боли девушка шарахнулась прочь и вылетела из комнаты, не прекращая голосить. На этом странности дня не закончились. Рокэ спустился в общую залу, сел на грубо сколоченную скамью, дожидаясь, пока позавтракают его спутники. Мимо прошмыгнула еще одна прислужница с ниткой простеньких бус на шее и кувшином подогретой тинты в руках. — Эй, не объяснишь, чем я обидел твою подружку? — Рокэ подбросил на ладони суан. Девушка обернулась, смерила его недоверчивым взглядом, скрестила пальцы, будто защищаясь от нечистой силы. — Захворала она, ваша милость. — Неужели так резко? — суан описал в воздухе крошечную дугу, прежде чем упасть на щербатую столешницу. — Да, ваша милость, — девушка поставила кувшин перед Виенте и убежала, так и не взяв монетку. — Не грустите, дор Рокэ, — Виенте усмехнулся в усы. — Видать, жених у нее, а может, муж ревнивый. В Хексберге найдете другую. — Я не грущу, — Рокэ вздернул нос. Еще чего не хватало. Если этой девчонке угодно было закатить спектакль — пусть ее. — Передай-ка мне карту, хочу посмотреть, где мы сегодня будем ехать. Виенте протянул тубус со свитком, их пальцы встретились, и старый телохранитель отдернулся, выругавшись сквозь зубы. — Что случилось? — Рокэ поймал его за обшлаг мундира, внимательно осмотрел загрубелую кожу, где красным пятном наливался свежий ожог. — Не годится так шутить, дор Рокэ, — Виенте нахмурился. — Чай не дитя малое, должны понимать. Где уголек прячете? — Я не шучу и ничего не прячу, — Рокэ продемонстрировал открытую ладонь и быстро тронул руку Виенте. Тот вырвался, едва не сверзившись со стула. На смуглой коже запястья, точно там, где они соприкоснулись, вспухал алый отпечаток пятерни.***
Рокэ спрашивал отца и дядю, искал ответы в семейной библиотеке, писал родичам в Багряные земли — никто не знал, что с ним стряслось. В алвасетский дворец водили деревенских знахарок и передовых алхимиков, знаменитых чудотворцев и прославленных лекарей — никто не совладал со «жгучим проклятьем». Странность наследника соберано скрывали, как могли. В Кэналлоа не промышляли эсператистские ордена, которые почитали священным долгом очищать паству от паршивых овец; олларианские проповедники не устраивали охоту на ведьм, но в представлении простого народа властитель — плоть от плоти, кровь от крови своей земли — должен быть здоров, силен и обласкан женщинами. Иначе сапфировые жилы оскудеют, роскошные виноградники засохнут, в Померанцевом море переведется крупная дорада, и цветущий край погрузится в нищету. Никто прямо не утверждал, что, прознав о телесном изъяне будущего герцога, землепашцы взбунтуются, а знатные рэи составят вооруженный заговор, — ведь то, что было получено мечом, мечом может быть и отнято, — но к чему искушать людей неподобающими мыслями? Для окружающих людей Рокэ в одночасье стал замкнутым домоседом. Он прекратил навещать кабачки нижнего города, потому что там на колени непременно запрыгнет очередная пьяная хохотушка с призывно сложенными губами и расшнурованным воротом камизы. Не шарахаться же от нее на виду у приятелей? Отказывался от того, чтобы вместе с кузенами взяться за весла и вывести лодку в залив, — ведь среди пихающихся сверстников не уберечься от случайных касаний. День за днем Рокэ отговаривался от попоек делами, сторонился челяди, избегал новых знакомств, и вскоре люди сами прекратили искать его общества. Бывшие друзья наперебой обсуждали: сделавшись наследником соберано, он зазнался; слуги с неприязнью глядели в спину, считая, что молодой дор ими брезгует; остальные решили: сынок Алваро вырос застенчивым, точно юная девица — никак материно воспитание сказалось; нет, нельзя подпускать женщин к мальчишкам и на пушечный выстрел. После поездки в Хексберг о воинской карьере Рокэ не заикался, но отец в письмах постоянно приказывал ему проштудировать то один, то другой фолиант по тактике или стратегии. Навещая Алвасете, он всегда проверял, сколько Рокэ усвоил из прочитанного — задавал задачки, рисовал схемы местности и описывал расстановку сил, заставляя Рокэ выигрывать даже те воображаемые битвы, что по первой прикидке казались совершенно безнадежными. Затем приходило время политических уроков. Отец вытаскивал наружу все слабости врагов и союзников, объяснял, как разрешать споры между вассалами, заводил Рокэ в дебри клановых конфликтов, проверяя, насколько быстро тот найдет наилучший выход. Обычно, поучая, отец неспешно прохаживался по кабинету. Старый паркет поскрипывал под весом грузного тела, звучный голос глушили обитые бархатом панели. Рокэ сидел в мягком кресле у инкрустированного янтарем стола, следя за отцом взглядом. — Порох можно купить у Криона? — Верно, Ро... — отец потянулся, чтобы растрепать ему волосы, Рокэ безотчетно отклонился назад. Внутри все застыло. Смуглое лицо исказила досада, занесенная ладонь опустилась на подлокотник. Отец отвернулся, Рокэ понурил голову, хотя больше всего на свете желал рвануться навстречу, поймать редчайший жест родительской нежности, а потом прижаться лбом к широкому плечу, безмолвно моля о поддержке. Но Алваро Алва, чья воля держала в узде целое государство, никогда не примет его слабости. — Если с порохом все решено, осталась ружейная сталь? — выдавил из себя Рокэ. — Да, сын. Продолжай. За пару месяцев до отъезда в Лаик Рокэ проснулся от тихого плача. Из окна долетал рев неспокойного моря, истошно кричала ночная птица, ветер трепал занавеси и цепочки с деревянными оберегами. У изголовья кровати тенью сидела мама, совсем седая, осунувшаяся, в черной мантилье. Она перебирала его волосы, гладила лоб, оставляя на коже клейкие следы сукровицы из лопнувших волдырей. По щекам — еще недавно гладким и румяным, а теперь рыхлым, как сырое тесто, — пролегли дорожки от слез, блеклые губы еле слышно шептали: — Ты будешь последним, мой милый Росио. Сердце Рокэ пропустило удар, глаза распахнулись, наверное, на пол-лица. От пророчества — но еще больше от ласки, от ласки ее тысячу раз обожженных пальцев — веяло замогильным холодом и солью несбывшихся надежд. Мама была права. Обречь любую из женщин на близость с таким, как Рокэ, было бы нечеловечески жестоко. Почему же он до сих пор не задумался о самом очевидном следствии своего проклятья? Он никогда не женится, не зачнет ребенка, на нем род Алва угаснет... Мама умерла на исходе лета, так и не примирившись с этим знанием.
