Весной заклубится зелень на ветках, дотла сожженных

Голова с русыми вихрами выделялась в сорочьем строю, подсвеченная по-вешнему робким солнцем. Заприметив на площади болезненно прямого, словно зажатого в невидимый панцирь Окделла, Рокэ уже не смог отвести от него взгляда. Чутье вопило о подспудном сродстве. Рокэ узнавал в нем темное, злое, трогательное — точь-в-точь оголодавший волчонок, которого они с Людвигом обнаружили снежной весной на берегу Шнеештрааль, в далеком детстве, еще до случившейся с Рокэ метаморфозы. Вздор. Какой из Окделла хищник: так, неловкий, едва выросший, с острыми локтями и коленями — наверняка разбитыми и ссаженными, — скорее кузнечик, чем зверь, способный оскалить зубы. В чем его тайна? Обида и упрямство в серых глазах, пересохшие губы, гордо выпяченный подбородок. Нет... Нет... Что же знакомое сокрыто за каждой черточкой? Когда-то они с Людвигом не бросили волчонка на произвол судьбы. Теперь Рокэ тоже не смог остаться равнодушным к чужому бессилью. Ричард Окделл поднялся на галерею с лицом смертника, кинжал при нем, неужели решится ударить? Тем интереснее. Впрочем — нет. Он натянут, как удила строптивой лошади, напряжен, как грозовой воздух. Он сам ждет удара. Но от кого? От Рокэ? Пожалуй. Слишком уж явственно отразилось облегчение на открытом лице, когда Рокэ протянул для поцелуя руку в перчатке. Ричард что же, предполагал, что новоявленный эр в последний миг передумает? Потресканные губы невесомо коснулись тонкой лайки, и Рокэ пронзило — погладить бледную скулу, прижаться всей ладонью, прикрыв пятно болезненного румянца; провести кончиками пальцев под подбородком, чтобы Ричард расслабился, покорно запрокинул голову; а потом зарыться в волосы на затылке и ткнуть его, коленопреклоненного, лицом в пах. Вот крику-то будет. Десять из десяти, что дело дойдет до убийства и что благородного мстителя не остановят ни гвардейцы, ни присутствие короля. Как-то Леворукий на сей раз исхитрится спасти своего любимчика? А впрочем — уже давно все равно. По жилам пробежал огонь — это голод, многолетний, неистовый, неутоленный голод проснулся в крови. Жалкая натура требовала тепла, заставляя больной разум сводить любую сценку к низкому и похотливому, а больное сердце срываться в заполошный бег при виде каждого, кто подходил к Рокэ слишком близко. К счастью, он владел собой настолько хорошо, чтобы не терять выдержки даже при самом тесном контакте. — Оставайтесь здесь, — по кивку Ричард отступил за кресло. Пожалуй, старые кукловоды и те ловчее управляются с марионетками, чем он — с собственным телом. Видно, привык быть незаметным, потому что за всякий неверный жест могут отругать, но еще не научился соизмерять свою порывистость с внезапно увеличившейся длиной рук и ног. Надо бы дать ему свободы — и побольше, побольше, пусть нахлебается всласть. Не забывать только следить, чтобы эта свобода не разорвала его на части. Фердинанд повернулся, вгляделся пристально, отбросив маску непробиваемой флегматичности. Да никак ему жаль мальчишку, угодившего на службу к настоящему чудовищу? В ушах Рокэ вновь зазвучал твердый голос, пять лет назад эхом отразившийся от стен залы Высокого Совета, когда Фердинанд прочел, сколько повстанцев казнил его верный пес. «Мы не станем мстить вдовам и сиротам», — и листы, где рукой Дорака был выписан проект по увеличению податей на мятежных землях, полетел на пол. «Мы не станем разлучать матерей с их чадами», — и прошение Манрика, где тот заверял, что воспитает юного герцога верным короне, отправилось следом. «Мы милуем... возвращаем... восстанавливаем справедливость...» — и лица министров вытягивались одно за другим. Здесь и сейчас Фердинанд, которого потомки наверняка прозовут Милосердным, вопросительно сощурился, как большая мудрая птица, что величаво взирает на мир с высоты своего насеста. Рокэ едва заметно кивнул. Вам не о чем беспокоиться, Ваше Величество, я действую не со зла и, надеюсь, что не во зло. Фердинанд будто услышал его мысли: полные губы тронула мягкая улыбка, и бледно-голубые глаза снова вперились в незримую точку среди черепичных крыш.