Слишком много писем

Жиляев быстро задернул штору и отошел от окна. Быть замеченным не входило в его планы. Зачем вообще эта Миронова тут стоит? Да еще высматривает чего-то… неспроста это! Он вспомнил свой последний разговор с Уваковым в Петербурге. Вспомнил сухой и требовательный голос своего шефа, коим тот спросил: - Вы все поняли, как действовать? - А если она не придет? - Придет, придет, - усмехнулся Уваков. – Когда баба влюблена, как кошка… и что они все в этом Штольмане находят… клюнет она на эту приманку. Так что вот письмо – потрудитесь доставить его так, чтобы не вызвать подозрений. Здесь указаны место и время встречи. - А если… - Никаких «если» - отрезал Уваков. - Почерк в письме – Штольмана, а кроме того… впрочем, это неважно. Теперь на досуге Жиляев мог сколько угодно размышлять, что означало это «неважно», но тщетно. Понять он не мог. Означало это, впрочем, всего лишь то, что Уваков, слишком гордый, чтобы что-то объяснять низшему чину, имел случай покопаться в комнате третьего нумера затонской гостиницы. Изгнанный с позором из полицейского участка, где он, выпятив грудь, расхаживал еще за минуту до появления в участке Варфоломеева, он отправился в гостиницу собирать вещи. И, уже спускаясь по лестнице с багажом, заметил, что дверь третьего нумера распахнута настежь… Движимый любопытством, он сунул туда нос. В номере г-жи Мироновой царил страшный погром. Ни хозяйки, ни чемодана ее видно не было – нумер был покинут. На полу валялась скатерть и диванные подушки, но острый взгляд Увакова углядел уголок бумаги, выглядывающий из-под груды вещей… Не таким уж плохим сыщиком был Уваков! Среди кучи бумаг, раскиданных по полу Нежинской, Уваков обнаружил письмо, начинавшееся словами: «Драгоценная моя Анна!...» Почерк совершенно совпадал с почерком Штольмана, а уж бумаг, им написанных, Уваков поизучал достаточно, когда потрошил в участке содержимое его стола… «Сохраните эти бумаги для меня…» - ах, так вот кому Штольман доверил бумаги! Уваков отлично знал, что люди часто начинают письма к одному и тому же адресату одним и тем же обращением, да и заканчивают часто одинаково. Он торопливо сунул письмо во внутренний карман сюртука. Пригодится. Теперь письмо, которое Уваков передал Жиляеву для отправки Анне, начиналось словами «Драгоценная моя Анна», а кончалось – «Я люблю вас». Клюнет девица, клюнет. Никуда не денется… - И в чем же состоит моя задача? - Когда она, не дождавшись Штольмана, выйдет из гостиницы и пойдет по темным переулкам домой – стукните ее по голове и отберите у нее папку. Вот и все, проще не придумать. Только не бейте насмерть, - добавил Уваков, криво усмехнувшись, - а впрочем – на ваше усмотрение…