Слишком много писем

В семь вечера, сидя в углу ресторанного зала, Жиляев с ухмылкой наблюдал, как прелестная мадемуазель Миронова, в искрящейся от снега шубке, растерянно озираясь, входила в ресторан. Папку она держала под мышкой, затем бросила ее на столик и снова оглянулась. Лакей помог ей снять шубку. Заказав кофе, Анна нервно барабанила пальчиками по столу. Накручивала на пальчики локон... Вздыхала... Минуты шли. Дальше произошло нечто, удивившее Жиляева. В ресторан не вошел, а ворвался невысокого роста молодой человек, тот самый сыщик, которого Жиляев видел в участке, но не запомнил его фамилии. Подойдя быстрым шагом к Мироновой, он крикнул гневно: - Так вот вы где! Что это значит?! Как вы посмели... - Антон Андреич, - пискнула Миронова, - позвольте мне вам все объяснить... - Мне не надо ничего объяснять, - вскричал молодой человек патетически, - мне и так все понятно... Вы даете мне обещание, а потом назначаете свидание другому?! - Но послушайте, – она трогательно-театрально приложила к груди изящную ручку. - Нет, это вы послушайте, - юноша уже не кричал, а злобно шипел, в то время как на них уже начали оглядываться – вы немедленно вместе со мной уходите отсюда, иначе... Где ваше пальто? Жиляев наблюдал эту сценку не без злобного удовлетворения. Ах, столичный элегантный красавец, ах, г-н Штольман! Как же быстро вас забыла эта провинциалочка! Воистину - все бабы одинаковы! У Жиляева были причины для такого злорадства. Его самого эти чертовы бабы бросали слишком часто, а еще чаще – просто отказывали. Отказывали с насмешечкой, прищурив презрительно подлые глазки. Он мучительно завидовал тем мужчинам, которым стоило, кажется, бросить на женщину один-единственный взгляд – и вуаля, она уже обмякла, раскисла, глазенками искрит, зараза, и – готова на все услуги. Так что теперь Жиляев подлинно упивался чувством, похожим на реванш. - Ну хорошо, хорошо, ну не сердитесь - залепетала-залебезила между тем прелестная девица, и, с виноватым видом поплелась к выходу за решительным Антоном Андреичем, даже не оглянувшись назад, на папку, оставленную ею на столе. Жиляев не поверил глазам, когда он это увидел... Папка лежала на столе. Брошенная и забытая, как носовой платок... Видимо, с той минуты, как Штольман испарился из сердечка этой фифочки, все, с ним связанное, перестало для нее что-то значить. Тем лучше. Ну надо же, усмехнулся Жиляев. Ни догонять не пришлось, ни бить по голове. Принесли, так сказать, документики – на блюдечке с каёмочкой! Пройдя мимо столика, он незаметно прихватил папку. Выйдя в ней на улицу, он встал возле фонаря, развязал тесемки и заглянул внутрь. Формулы, формулы, формулы... Все правильно – это они, те самые бумаги!