Слишком много писем

Анна сидела у кровати Штольмана, съежившись от отчаяния. Она сделала все, что могла. Холодные компрессы на лоб, клюквенный морс, которым она пыталась поить больного, даже перевязка, сделанная так, как учил ее доктор Милц – с применением его фирменной мази – все это не помогало никак. Жар, тяжелое дыхание, лихорадочно колотящееся сердце, и – вдобавок - что-то еще, что-то еще скверное и тяжкое, что пугало ее. Обреченность. Да, именно обреченность. Она ощущала ее кожей, всеми чувствами ощущала ее. То ли его полуслышный торопливый шепот, в котором она не могла разобрать ни слова, то ли взгляд, когда он, сквозь лихорадку и полузабытье, словно что-то пытался увидеть полуприкрытыми глазами – все это вселяло в нее чувство тщетности всех ее усилий... Помог бы кто. Ну хоть кто-нибудь. «Помоги мне, - в отчаянии шептала она мысленно, - приди и помоги мне тот, кому я дорога...» И - внезапно шевельнулись, затрепетали огоньки свечей, и, повернув голову, Анна увидела в углу комнаты призрак. Пожилая женщина с добрым спокойным лицом. Свеча в руке... В следующую секунду Анна узнала ее. - Бабушка? Зачем ты здесь? Чего ты хочешь? - Ты звала меня. - Я не... то есть да, это было неделю назад... ты тогда не пришла... - Я приходила. Но ты меня не чувствовала, не видела. Я была рядом с тобой, все это время. А сейчас ты снова меня позвала. - Ты можешь помочь? - Могу, но это не просто. Отвечая на смятенный взгляд Анны, бабушка продолжала: - Ты же знаешь, где он сейчас... - О чем ты?... - Ты была по ту сторону зеркала. Черный лес, помнишь? - А что это за место? - Преддверие могилы, - сказала бабушка просто. – Там те, чья участь уже предрешена. Там нет ни воздуха, ни памяти, ни смысла. Там забывают, ради чего жили, к чему стремились, кого любили – забывают все. - Он там?! - Да. - Что значит – участь предрешена, - прошептала Анна едва слышно. – Ты же сказала, что можешь помочь... - Слишком поздно ты добралась до него. - Что значит – слишком... - Если бы раньше. Я бы помогла тебе пройти туда и вывести его - к золотому свету. Не всякий это может, почти никто не может, но тебе это дано. А теперь времени не осталось совсем. Ему только три часа жизни осталось, и это все. Анну словно оглушило. Три. Часа. Жизни. И что потом? Потом его не будет? Это как? Нет, она не слышала этих слов. Она не могла их слышать. Это не может быть правдой. Она посмотрела на бабушку умоляюще. - Я попробую... я должна. Как это сделать? Бабушка покачала головой – печально, безнадежно. - Если не успеешь спасти его – сама останешься там... Анна содрогнулась. Она не понимала. Как это будет, что она сама останется там, что бабушка имеет ввиду... впрочем, неважно. Там, в черной обугленной мгле, среди черных деревьев и умирающих людей? Но если она все же рискнет... Она хоть попытается. А если нет... Если она проявит малодушие... Однажды она проявила его, это малодушие, когда согласилась сказать: «Я подумаю» тому, кого не любила, тому, про кого знала, что непременно в конце концов откажет... это был ей урок на всю жизнь. Тогда она чуть не потеряла любимого человека навсегда. А теперь - что ждет ее в мире, где не будет его, а будут только сожаления о собственной слабости, проявленной в самую важную минуту? - Там – это как? - Твое сознание останется там... От тебя останется только твое тело, а душа останется там навеки, среди черного мрака... Анна облизнула губы. Как же пересохло вдруг во рту. Сказала хрипло: - Я готова. Что надо делать? Бабушка на секунду прикрыла глаза, как бы говоря: «Я знала, как ты поступишь». - Ляг рядом с ним, возьми за руку, крепче... и усни. - Уснуть?! А если не смогу уснуть? - Ты ляг. А я проведу у тебя над головой рукою, вот так... и сон сейчас придет, а ты в этом сне иди за мной, за свечой во тьме... Иди за мной... Через минуту Анна уже лежала рядом с раненым, крепко взяв его за руку. Платье, корсет и ботинки, сброшенные наспех, валялись на полу. Полупрозрачный призрак старой женщины, склонившись, гладил мягкие кудри Анны, шепча: - А теперь иди за свечой, беги сквозь тьму...