Слишком много писем

Анна бежала сквозь тьму. Лес сгущался перед ней, становясь все чернее. Только свеча – крошечный огонек во мгле – указывал ей путь. «Надо успеть – повторяла она себе, когда ей казалось, что сил бежать уже нет, – надо успеть». На мгновение, чтобы перевести дух, она прислонилась к дереву – кора его была горячей, как раскаленное железо. Она оглянулась. Да где же конец этого бесконечного черного кошмара из переплетающихся веток и теней? Что, если она не успеет? Что, если не найдет его? Что, если не сможет вывести из этого страшного места? Небо – по привычке Анна искала защиты у неба – но, подняв к небу глаза, она увидела что-то похожее на обугленную, обгорелую корку. В небесах, где привычно люди ищут надежды, света и Бога, не было ничего – только обугленная корка угольно-черной мглы. А если у этой мглы нет ни конца, ни края? что, если он останется там – то и она, Анна, останется там навечно, так сказала бабушка. Боже, как страшно. Но без него еще страшнее. Без него ей все равно не жить. Надо успеть спасти его, надо. Что это жарко колотится в ушах, в горле? А, это ее сердце. Остановиться бы на секунду, но нельзя. Надо быстрее, еще быстрее... за огоньком, который буквально несется сквозь лес. Внезапно огонек остановился, как вкопанный, и Анна с замирающим сердцем подошла ближе. Еще ближе. И склонилась над человеком, который сидел, прислонившись спиной к дереву. Это был он. Да, он. Зловещий красноватый свет тлеющих углей, вспыхивающих и гаснущих то здесь, то там, едва позволял Анне разглядеть его тонкий профиль. Кончиками пальцев она коснулась его лица... - Яков Платоныч, - прошептала она, затем принялась тормошить, затем голос ее перешел на крик, - отзовитесь. Отзовитесь! Ну пожалуйста. Вы же слышите меня. Ну услышьте, прошу вас. Нужно уйти отсюда, умоляю! Глаза Штольмана медленно приоткрылись. Он смотрел мимо нее. - Темно, - проговорил он без всякой интонации, словно не обращаясь к ней, а говоря с самим собой. – Здесь темно, и дышать нечем. И некуда идти: кругом тьма. Памяти нет, вот что самое страшное. Памяти нет… - Вы что, не помните меня, Яков Платоныч? – с ужасом пробормотала Анна. В отчаянии она упала головой ему на грудь, прижалась щекой. Он молчал. Анна слышала, как бешено колотится его сердце, и понимала, что он задыхается… - Вы не помните, кем вы были? И кто я для вас? И кем мы были друг для друга? Послушайте, я – Анна. Ваша Анна. Ну послушайте… - Ваш голос, - проговорил он с той же ровной интонацией. – Не помню… Я знал его. Не помню… - Это неважно,- торопливо заговорила Анна. - Неважно. Вы вспомните, мы были вместе, были счастливы вместе. Пойдемте. Встаньте же, ну, встаньте! Глаза Штольмана вдруг обрели на мгновение ясность, и он посмотрел на нее. - Анна, - выговорил он, - да, вы Анна… Я не помню, но вас звали Анной… Что-то теплое… Глаза его снова угасли. - Надо идти, - твердо произнесла Анна. - Вставайте. Путь не близкий, а времени у нас мало. Он смотрел на нее, словно не видя. Но, повинуясь ей, он все же встал. Оглянулся по сторонам, словно пытаясь разглядеть что-то, затем снова прикрыл глаза. - Кругом тьма – произнес он, - и смысла нет, и ничего… Тьма. И воздуха нет. - Огонек, вы видите огонек? Он выведет нас. Идемте же. Времени мало, -закричала она в отчаянии, - у нас совсем нет времени! Ну хоть несколько шагов, прошу вас! «Ему осталось всего три часа жизни, - вспомнились Анне слова бабушки - у тебя почти нет времени». - Еще шаг, - умоляла она,- еще шаг. Ну вот, еще шаг. - Куда мы идем? – спросил он внезапно. Анна обрадовалась. Если он способен задать вопрос, значит, его сознание пробуждается? - К свету, - пробормотала она, и даже чуть-чуть улыбнулась. - Через черный лес, через серый туман, через высокие травы, к белому озеру, к золотому свету… - К свету? – переспросил он, словно никогда раньше не слышал этого слова. - Идемте же, времени нет, надо спешить... Сколько они шли, понять было трудно – Анне показалось, что вечность, - но постепенно она стала замечать, что небо вроде стало светлее: уже не цвета черной обугленной корки, а просто темным. Глаза ее стали различать все вокруг, и в первую очередь – то, что черные деревья стали как-то реже, и впереди забрезжил серый туман… Силуэт бабушки вдруг отчетливо обозначился на сером фоне, а огонек свечи в ее руке стал словно размытым. Наконец, лес расступился, и они оказались с головой в густом тумане... Внезапно Штольман глубоко вздохнул. Взгляд из отрешенного стал почти совершенно осмысленным. Он смотрел на Анну, не узнавая ее, но во взгляде появился интерес, и это Анну обрадовало. - Вы мне знакомы, - сказал он. – Где я вас видел? - Прошу вас, идемте быстрее, - шептала Анна, - у нас мало времени. - И куда мы так спешим? - К свету... - А что это за место? – он обвел глазами мрачноватый пейзаж. - Где мы? - Да я сама толком не знаю. Но надо выйти отсюда. - И как же мы выйдем, если не знаем сами, где мы? - Нас ведут, вы разве не видите? Вон силуэт в тумане, вон там... - Женщина со свечой? - Да... По мере того, как они шли, туман светлел. Дышать становилось все легче. Травы вдруг расступились, и перед ними возникло озеро, от которого шел белый пар, завивался, клубился кисейным покрывалом. Крохотные синие стрекозы то возникали из тумана, то снова исчезали в нем. Вода в озере и впрямь была вся белая, как молоко. - Что теперь? – осведомился Штольман. - Надо зайти в озеро. Нырнуть и вынырнуть... только держите меня за руку, крепче... - А все-таки, - он вдруг улыбнулся своей быстрой улыбкой, - где я вас видел? - У вас и минуты не осталось – неожиданно услышала Анна голос бабушки, - скорее! Скорее же! Они зашли в воду, опускаясь все глубже. Вода приняла их, согрела. Затем, оттолкнувшись ото дна, они вынырнули, и... Вокруг был золотой свет. Он заливал все. Золотыми были лучи яркого солнца, золотыми были блики на воде, золото танцевало на крыльях синих стрекоз, золото переливалась в каплях росы на высокой траве. Затем свет растворился, и стал просто – высоким белым потолком комнаты, залитой золотым светом морозного зимнего утра, который струился из высокого окна. Анна, глотнув воздух, села и повернула голову. И увидела... Что это, о боже... Он лежал совершенно неподвижно. Ни дыхания, ни жизни, ни признаков жизни. Глаза его были широко открыты, взгляд их, устремленный в потолок, не выражал ничего.... Нет. Горло Анны сжало спазмом. Этого не может быть. Не может. Господи, этого просто не может быть, или самого тебя нет, Господи, но ведь ты же есть, Господи, ты всегда был, так как же ты допустил это... Анну охватил ужас. Она не успела. Не успела. Не успела...