Слишком много писем

«Но тогда почему я сама жива?» - здравая мысль пробилась через агонию отчаяния, охватившую ее сознание. Она склонилась над ним и положила руку ему на щеку. Щека была теплой. Внезапно его лицо словно ожило, губы тронула знакомая полуулыбка, глаза чуть прищурились. Он смотрел на нее, смотрел и смотрел. И прошептал: - Анна.. . Ледяной ужас в груди Анны смыло жаркой волной счастья. Она пролепетала: - Господи, у вас прохладный лоб, и нет никакой лихорадки! Господи, получилось, получилось! Господи, спасибо, все получилось! Он задумчиво обвел глазами комнату и спросил несколько озадаченно: - Это же квартира Варфоломеева? - Ну да.. - А вы тут как оказались? Слезы вдруг потекли из ее глаз, и, хлюпая носом, она объяснила: - На поезде приехала, Яков Платоныч. Как все нормальные люди. При слове «нормальные» в его глазах мелькнула ирония, и Анна, уловив ее, спросила обиженно: - Вы что думали, я на метле?... - Ну что вы, это было бы ниже вашего достоинства. Как вы меня нашли? - Да какая разница! Как вы себя чувствуете? - Безумно счастливым, - улыбнувшись, он протянул руку и коснулся щеки Анны. – и, если уж говорить правду до конца – зверски голодным. - Господи, - прошептала Анна, целуя в исступлении его ладонь, - вот она, музыка небес! Зверски голодным – значит, вы скоро поправитесь! Я сейчас, - она попыталась сесть, - я попробую раздобыть какой-нибудь завтрак... - Не уходите, - он снова улыбнулся, и Анна поняла, что за эту улыбку она отдаст и всю себя, и свою бессмертную душу впридачу, - вы мне нужнее, чем завтрак. Скажите, - он помедлил с несколько озадаченным видом, - а что здесь было? Мне неловко признать, но я ничего не помню... - О чем вы? - Ну вообще-то вы в моей постели. И в таком очаровательном виде, что мне хотелось бы вспомнить хоть что-то из вчерашнего... Анну разобрал неудержимый смех, и тут же слезы опять потекли сами собой. Она смеялась, вытирала слезы, снова смеялась и не могла успокоиться. Наконец, пролепетала, отдышавшись: - Ну , положим, Яков Платоныч, вы тоже... без галстука. А вчера вы тут лежали без сознания, в горячке, бредили, задыхались... И кстати, - голос ее превратился в сочувственный шепот, - как ваше плечо – болит? - Плечо? – спросил Штольман рассеянно. Взгляд его, устремленный в вырез кружевной сорочки Анны, переместился на ее плечико, полуприкрытое кисейной оборкой. - Ваше плечо! – она указующим перстом почти коснулась бинтов. - Ах, это – я про него забыл. Странно, оно меня в последние дни ... беспокоило, а тут... Да бог с ним. Значит, ничего и не было? – он быстро улыбнулся, - Вот же досада... - Яков Платоныч, - голос Анны был полон нежной укоризны, - я приехала вчера, выгнала тут всех, ухаживала за вами весь вечер и еще полночи, потом вам стало немного лучше, а потом... – она замолчала. - А потом вы устали и решили устроиться поудобнее, - он смотрел на нее и глаза его смеялись. Она попыталась обиженно поджать губки, но желание расхохотаться было сильнее. - Ну да... почти так. - То есть – мы с вами просто спали рядом и видели сны? Анна кивнула. - Я знаете, я и вправду видел сон, - произнес он задумчиво. - Очень занятный. В этом сне были вы... я плохо помню начало сна... Вы вели меня куда-то, тащили за собой, уговаривали, что надо идти... Я еще спрашивал, куда вы меня ведете, а вы отвечали... как же вы говорили, дай бог вспомнить... через черный лес... – он задумался. - Через черный лес, через серый туман, через высокие травы, через белое озеро к золотому свету, - прошептала Анна. - Откуда вы знаете?! - Я тоже видела этот сон. Мы вместе его видели. А стрекоз над озером – помните? – она улыбнулась. - Такие синие, все ныряли в туман и вылетали из него... - Вы что, - в голосе Штольмана прозвучали интонации опасливого подозрения, - научились уже забираться в мои сны? - Ну Яков Платоныч, - голос Анны зазвенел от возмущения, - а что, я должна была вас там оставить, в этом страшном месте, в черном лесу, одного?! Там же ни воздуха, ни света, ни памяти – как бы я могла?... Штольман смотрел на нее и улыбался тихой, мягкой улыбкой. Потом пробормотал: - Мне пора привыкнуть. Он снова протянул руку к ее щеке, и Анна схватила ее двумя руками. Взгляд его скользнул по ее правой руке, по пальцу, украшенному синим сапфиром. Пристально взглянув в ее глаза, он произнес: - Вы надели мое кольцо. Анна улыбнулась. -Да. Она закрыла глаза. Перед ее глазами пробежали строчки из письма, которое она, задыхаясь от волнения, читала в кабинете Вишневского: «…Теперь о главном. Я прошу вас стать моей женой. В пакете вы найдете коробочку с кольцом, и, если вы захотите сказать мне «да» - наденьте кольцо на палец, и считайте себя моей невестой. Надеюсь, Варфоломеев, который по моей личной просьбе приобрел эту вещь, угадал с размером. Я все же надеюсь, что вы не откажете мне. Помните ту минуту, когда я сказал вам, что мы должны быть вместе, а вы обняли меня – по сути, это уже и было мое предложение, и ваш ответ. Надеюсь, вы не передумали за это время...» Штольман смотрел на нее, и Анне хотелось утонуть в его взгляде – навсегда утонуть и забыть про смысл жизни и все прочие смыслы... А он все смотрел, и, наконец, спросил: - Значит – «да»? Анна быстро закивала. Зашептала торопливо: - Да, да, да, и еще раз да, и тысячу раз да! А вы что думали – я, - она всхлипнула, - я смогу вам отказать? - Моя невеста, - он снова посмотрел ей в глаза, улыбнувшись своей быстрой улыбкой. – Может, поцелуете меня ради такого случая? Жених все-таки. Анна подавила желание облизнуться и склонилась над ним. В этот момент в дверь, разумеется, постучали. - Назойливые люди, - пробормотала она досадливо. - Не отвлекайтесь, - строго сказал Штольман. В дверь постучали снова. - Да что же это... В дверь забарабанили. - Иду! – крикнула Анна в бешенстве. - Сейчас открою... Надевать платье было просто некогда. В ярости, что ее оторвали от самого интересного дела на свете, Анна, недолго думая, накинула на себя штольмановский халат, утонув в нем совершенно. Кое-как поправив растрепанные волосы, она кинулась к двери, желая в душе растерзать каналью, который посмел... - Анна, - предостерегающий голос Штольмана догнал ее, когда она уже распахивала дверь. - Анна, остановитесь... На пороге стоял чопорного вида человек в очках с тонкой золотой оправой, в добротном сюртуке зеленого сукна. Квадратная челюсть, тонкие губы, ничего не выражающие глаза. Впрочем, они попытались что-то выразить, когда человек этот, с сомнением оглядев наряд Анны, произнес: - Вы - Анна Викторовна, полагаю? - Миронова, Анна Викторовна... - Примите мои соболезнования, - произнес он голосом человека, выговаривающего на сто раз заученный текст. - Я понимаю, какой страшный удар вы пережили... Потерять близкого человека – это всегда так тяжело... - Что вам угодно? Кто вы? - Я – лечащий врач г-на Штольмана, позвольте представиться – Завозовский, Витольд Аристидович... - Так это вы, - вскипела Анна, - довели его до такого состояния?! До этой жуткой лихорадки? - она почти кричала. - Я видела вчера, в каком состоянии была его рана! Дай мне Бог это забыть... И вы после этого смеете называть себя врачом? - Поверьте, я сделал все, на что способна современная медицина. Но мы, врачи - не боги. Анна смотрела на него пристально, и в глазах ее светилось холодное бешенство. - И что вам теперь угодно? Зачем вы здесь? - При всем моем сочувствии... Поймите, для организации похорон необходимо, чтобы врач зафиксировал факт кончины и заполнил некоторые официальные бумаги... Он протиснулся мимо Анны в комнату. - Доброе утро, Витольд Аристидович, - вежливо приветствовал его Штольман. С Завозовским что-то произошло.. Он хлебнул воздух, как карась, вытащенный из воды. Лицо его пошло красными пятнами. - Что с вами? – невинным тоном поинтересовался Штольман. – Вы нездоровы? Завозовский попытался что-то сказать. И пискнул, но что-то не вполне понятное. - Кстати, я не понял насчет похорон, - заметил Штольман, – о чьих похоронах шла речь? Завозовский молчал. Он переводил взгляд со Штольмана, полулежавшего в высоких подушках, на Анну, у которой из-под штольмановского халата выглядывали кружева сорочки, и во взоре его было написано подозрение, стремительно переходящее в уверенность, смешанную с изумлением. «Но как?!...» - вот что выражали глаза эскулапа. Человек, который вчера умирал, совершенно умирал… не мог же он мало того, что воскреснуть, так еще и… с дамой-с?! Завозовскому было понятно, что все это невозможно никак, но все же – как это возможно... Перехватив его мечущийся взгляд и оценив ситуацию, Штольман произнес безмятежным тоном, обращаясь в Анне: - Дорогая, не стоит стоять босиком на холодном полу. Идите сюда, погрейте ножки, - и приглашающим жестом откинул край одеяла. - Г-н Завозовский, - вмешалась Анна, вздернув подбородок, - мне кажется, вам лучше уйти. И не могли бы вы, кстати, зайти к г-ну Варфоломееву и сообщить, что вашему пациенту стало лучше, чем вчера? Завозовский икнул. Затем закивал мелко-мелко и протиснулся боком к двери. Анна обернулась к Штольману. Глаза ее метали молнии. - Как вы могли… Что он подумал после ваших слов?! - А что он мог подумать сверх того, что уже успел подумать до моих слов? - флегматично заметил Штольман. – Кстати, мой халат вам очень к лицу. Анна смотрела на него, понимая, что желание плакать от радости намного сильнее минутного негодования. Кроме того, почему-то хотелось смеяться… Наблюдая все перемены эмоций на ее лице и, явно забавляясь, Штольман вежливо спросил: – Так на чем мы с вами остановились? - На ваших бумагах! – воскликнула Анна, ставя на прикроватный столик конфетную коробку. – Они тут, я ими обложила коробку изнутри, а сверху конфет насыпала. А в корочки от папки напихала черновики по алгебре, они у меня остались с тех пор, как я в гимназии готовилась к экзамену, а папку подсунула Жиляеву... Как вы думаете, - Анну разбирал неудержимый смех, - Жиляеву за это здорово влетит? - Вы думаете, меня сейчас Жиляев интересует? – осведомился Штольман. - А что же вас интересует? – очень скромно спросила Анна. В глазах ее отплясывали чертенята.