Слишком много писем

Варфоломеев тяжело дышал. Ему было нехорошо. Он пил всю ночь. Сколько он выпил, он уже толком не помнил. Хотелось просто забыться, просто опьянеть. Просто не думать о неизбежном. Просто отключить боль, которая грызла сердце. Но ему было скверно, и никаких утешений он не мог придумать для себя. Терять близких людей тяжело всегда. Но в старости это вдвойне тяжелей. В юности, дай бог, время облегчит боль, на место одной привязанности придет другая – в старости уже не лечит никакое время, да и новых привязанностей уже не возникнет. Будет просто сосущая душу пустота там, где был дорогой образ родного человека... И серый камень. Две даты, имя – и все. И никому не будет дела, как этот человек был кому-то дорог, как улыбался, каким был нежным и веселым... Варфоломеев не был пьян. Скорее – отравлен болью вперемешку с алкоголем. Он пил всю ночь - не пьянея... Когда в дверь постучали, он поднял мутный взгляд. Потом потер лицо пухлой старческой ладошкой... И тяжело повернул голову к двери... Сейчас. Сейчас ему скажут. И это будет определенность, убивающая последнюю даже не тень надежды, а тень от тени этой самой надежды, когда сознание взрослого человека цепляется в отчаянии за неизвестность, которая хоть как-то не так страшна, как жестокая реальность... - Войдите, - выговорил он тяжело и глухо. Завозовский протиснулся в полуоткрытую дверь и пожевал губами, приготовляясь сказать. - Что – уже всё? – спросил Варфоломеев. Глаза его уставились на Завозовского, как два пистолетных дула в упор. - Он жив, ему лучше, - телеграфным стилем отвечал Завозовский. Варфоломеев переменился в лице. Произнес: - Повторите! - Он жив, ему лучше, - покорно повторил Завозовский. - Вы хотите сказать, - Варфоломеев медленно и веско выговаривал каждое слово, - что есть надежда на выздоровление? - Д...да, я бы сказал... да, я бы сказал, что именно так, - надежда есть, - пробормотал Завозовский. Варфоломеев встал. Затем, отодвинув Завозовского, быстро прошел к двери, пронесся по коридору со скоростью, странной для немолодого грузного человека. Замер на мгновение перед дверью... Только бы Завозовский оказался прав. Хоть на дюйм, хоть на полдюйма бы отошел его друг от края могилы. Эти полдюйма могут оказаться решающими... Без стука он толкнул дверь, которая отворилась, слегка скрипнув... И замер. Его друг, полусидя в подушках, преспокойно целовался с девицею Мироновой, и, судя по всему, умирать явно не собирался. Более того. Он был так увлечен своим занятием, что не обратил внимания на скрип двери и тяжелое дыхание изумленного Варфоломеева. Но у девицы Мироновой был то ли более чуткий слух, то ли чуть меньшая увлеченность процессом целования – глаза ее, которые она скосила на Варфоломеева, округлились, она попыталась что-то сказать, как-то эдак затрепыхалась слегка и даже пискнула. Тут уж и сам Штольман оторвался от своих занятий и повернул голову... - Доброе утро, г-н полковник, - произнес он невозмутимо, со своей привычной, слегка иронической интонацией. - Воистину воскресе, - пробормотал полковник, сам толком не понимая, что говорит. - Сегодня вроде не Пасха, - заметил Штольман, - или я что-то пропустил? «Собственные похороны», - хотел было сказать Варфоломеев, но, вовремя спохватившись, решил, что по отношению к раненому и едва выжившему человеку надо быть подипломатичней. - То, что вы пропустили, эээ... не стоит сожалений. Спрашивать о самочувствии вас, как мне кажется, излишне... - Г-н полковник, - вмешалась Анна, - Яков Платоныч только что сказал, что очень голоден... Варфоломеев приподнял брови, как бы желая что-то сказать – и не сказал ничего. Поджал губы и осведомился: - А можно спросить, кстати, Анна Викторовна, когда вы сами в последний раз кушать изволили? Вопрос застал Анну совершенно врасплох. Она глубоко задумалась, припоминая... - Вчера нет... Позавчера... Нет, тоже нет. А вот дня два назад, кажется, вроде пила чай... - А кстати, где ваш багаж? - На вокзале, в багажном отделении... - Дайте мне квитанцию, я прикажу его доставить сюда. Выходя из комнаты, он обернулся и, слегка улыбнувшись, вежливо произнес: - Прошу извинить, что вошел без стука. Сейчас я распоряжусь насчет завтрака на двоих...